Три раны - Палома Санчес-Гарника

Эмилио Бартоломе в свою очередь поведал ему, что был лейтенантом, что ему и еще трем солдатам чудом удалось спастись при штурме казарм Монтанья благодаря тому, что они заперлись в какой-то сторожке, когда обезумевшая толпа захватила плац. Через небольшое окошко они видели, как убивали людей в форме. Даже те, кто вышел с поднятыми руками, были расстреляны. И поняв, что их всех ждет смерть, он кое-что придумал: под наполненные ужасом взгляды своих подчиненных он закричал, прося помощи у собравшейся толпы. А когда дверь в сторожку сломали, сказал, что их заперли там, потому что они собирались покинуть расположение в знак протеста против мятежа. Штурмующие, проникнувшись их смелостью, помогли им, дали гражданскую одежду и, пожимая руки и благодаря за верность Республике, отпустили домой.

– Не знаю, что сталось с теми тремя солдатами. Они были так напуганы, что я боялся, что обман вскроется, но, к нашему счастью, безумие смерти обрушилось на других. Я посоветовал им избавиться от формы и спрятаться на какое-то время. Надеюсь, что им это удалось, – пробормотал он негромко, словно эти слова непроизвольно соскользнули с его губ. – А я скрывался в доме своей сестры, но подставил ее.

– Как? Что произошло?

– Консьерж видел, как я поднимался наверх, но не видел, чтобы я спускался. И этот гад рассказал обо мне своей подружке-либертарианке, – в его голосе сквозили глубокие неприязнь и презрение. – Они пришли на рассвете и перевернули все вверх дном. Я прятался в крошечной кладовке, дверь в которую была спрятана за очень тяжелым шкафом, сделанным моим зятем, – он замолчал и цокнул языком. – Не стоило мне там прятаться и вмешивать их во все это… – он не столько говорил, сколько бормотал себе под нос. – У них трое детей, понимаешь? Два больших мальчика, пять лет и три года, и шестимесячный кроха Эмилито, мой крестник, которого назвали в мою честь, – снова тяжелая тишина, потом глубокий вздох, словно воспоминания сделались невыносимыми. – Я слышал, как кричит сестра, умоляя их остановиться, кричит так, как может кричать только мать, защищающая своих детей. Через какое-то время я услышал, как отодвигается шкаф, затем открылась потайная дверца. Выйдя из кладовки, я увидел своего зятя, рыдающим в углу. В доме стояла такая тишина, что я, придя в ужас, стал звать сестру в голос, бросился к лестнице… Но не услышал ни ее, ни моих племянников… Не знаю, что с ними сделали. Я подставил ее, укрывшись у них дома. Мне не следовало этого делать. Спасая свою шкуру, я сломал им жизнь.

Его голос звучал тихо и устало, словно проведенные в заключении дни смягчили его. Его терзал непреходящий страх того, что с его семьей произошло что-то очень плохое, и незнание того, что именно, делало груз на его совести еще тяжелее, превращало заключение в двойную пытку, давило хуже страха смерти, потому что смерть могла избавить его от необходимости быть свидетелем страшной реальности.

Послышался далекий гул громко и ровно работающего двигателя, а затем раздался страшный взрыв, заставивший здание подпрыгнуть. Сквозь щели в двери донеслись крики и испуганные возгласы.

– Что это было? – испуганно спросил дон Эусебио.

– Бомба, и упала она, по всей видимости, очень близко. А сбросил ее немецкий «Юнкерс», готов поспорить на что угодно.

– Бомба? В центре Мадрида?

– Это война.

– Но чего они хотят добиться, бомбя гражданских?

– На войне всегда в первую очередь погибают невинные люди.

Послышался шум сирен, новые голоса, сдавленные крики. Сидя в темноте, они напряженно вслушивались, пытаясь понять, что происходит, пока, наконец, голоса у них над головами не затихли и не воцарилась тишина, нарушаемая только шумом какого-нибудь мотоцикла или гудком какой-нибудь машины, проезжавших по улице Алькала.

– Поскольку без убитых не обошлось, нам следует готовиться к худшему, – мрачно сказал военный. – Они наверняка захотят сорвать на нас зло.

Дон Эусебио ничего не ответил, внимательно прислушиваясь к шуму снаружи. Что там происходит? Куда упала бомба? Без жертв точно не обошлось, потому что взрыв был очень сильный. В последнее время попытки налетов, выглядевших угрожающе и более чем убедительно, заметно участились. Самолеты мятежников, преимущественно немецкие, пролетали над городом и сбрасывали вниз листовки с призывами и пропагандистскими лозунгами, призванными подорвать дух населения Мадрида и поддержать тех, кто с нетерпением ждал прихода освободителей города от атеистических красных варваров. В начале августа на одной из центральных улиц разорвался снаряд, убив несколько женщин, стоявших в очереди за молоком. Говорили, что это была бомба, сброшенная мятежниками с самолета, но точно никто ничего не знал. Слухи распространялись быстрее горящего пороха, разрастаясь на ровном месте до невиданных размеров. Но в ту ночь мятежники пошли значительно дальше: речь шла о настоящей бомбе, по прикидкам Эмилио, она несла не меньше ста пятидесяти килограмм взрывчатки.

Часы продолжали медленно тянуться, но ничего не происходило, разве что наверху иногда раздавался какой-нибудь шум. К ним долго никто не шел, а когда, наконец, один из тюремщиков явился, то лишь для того, чтобы оставить кувшин воды и полбатона черствого хлеба. Дон Эусебио выпил воды, а хлеба почти не коснулся, не было голода. Внезапно зажегся свет, ослепив привыкших к спокойной темноте заключенных и заставив их закрыть лица руками. Дон Эусебио осторожно приоткрыл глаза и сквозь пальцы осмотрел свою камеру. В этот момент он понял, почему Эмилио Бартоломе сказал, что предпочитает мрак свету. Комнатушка была совсем крошечной, гораздо меньше, чем он думал, совершенно пустой, без окон, с сырыми стенами и черными вздувшимися пятнами по углам. Каменного пола почти не было видно под толстым слоем грязи и нечистот. Напротив него стояло цинковое ведро, о которое он споткнулся, войдя в камеру. На стенках ведра засохли фекалии. Почувствовав рвотный позыв, он отвел глаза и впервые увидел лицо Эмилио Бартоломе. Проведя столько времени за беседой вслепую, он невольно придумал себе лицо незнакомца, основываясь на манере и тоне его речи, которую он слушал часами, и на его едва улавливаемых движениях. Двое мужчин смотрели друг на друга с легкой улыбкой, словно пересобирая в голове новый образ сидевшего напротив.

– Рад свидеться, Сифуэнтес.

Дон Эусебио ответил лаконичным кивком. Между ними снова повисла тишина, долгое молчание, словно им было неловко говорить теперь, когда собеседник мог видеть выражение лица, без покрова темноты, приглушавшего все чувства. Послышались приближающиеся голоса.

– Это за кем-то из нас, – прошептал Эмилио. – Удачи тебе, Сифуэнтес!

Дон Эусебио не знал, что ответить.