Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Сифуэнтес!
Его имя гулко прокатилось по коридору. Сначала он никак не отреагировал. Тогда Эмилио ткнул его локтем.
– Смелее, друг. Может, эти славные парни просто хотят выпить с тобой в баре.
– За мной, – скомандовал вооруженный конвоир, стоявший в проеме двери. – Быстрее, мы не собираемся торчать тут весь день!
Дон Эусебио с трудом поднялся и направился к выходу, но прежде чем покинуть камеру обернулся и посмотрел на того, кто на протяжении долгих часов был его собеседником, товарищем по заключению. И увидел в его глазах сочувствие. Дон Эусебио ужаснулся, подумав, что, возможно, это конец, и усмехнулся, осознав, что последний приятельский разговор в его жизни состоялся с совершенно незнакомым ему человеком.
Двое штурмовиков проводили его на улицу и посадили в черную элегантную машину. До того как оказаться в чужих руках, она, должно быть, принадлежала важному человеку при серьезной должности. Он вдохнул запах кожаных кресел. Конвоиры разместились по обе стороны арестованного. Еще двое сидели впереди, один за рулем, один рядом, все были вооружены.
Вечерело. Улица кишела людьми, трамваями и размалеванными и исписанными машинами с развевающимися на ветру красными и черными флагами. Из автомобилей через открытые боковые окна и разбитые лобовые стекла торчали головы и винтовки ополченцев. Машина проехала мимо министерства войны. Перед зданием стояла толпа любопытных, вглядывавшихся через ограду внутрь.
– Что произошло?
Вопрос был настолько неожиданным, что оба его конвоира невольно повернули головы налево на скопление народа.
– Они смотрят на разрушения от бомбы, что упала вчера вечером.
Дон Эусебио понял, почему взрыв показался таким громким. Воронка была всего в нескольких метрах от места их заключения.
– Жертвы были?
– Говорят, что убило двоих, но это не точно. Эти сукины дети… Если мы не начнем шевелиться, они нас всех зажарят, как цыплят.
Дон Эусебио смотрел в окно, машина мягко катилась по мадридским улицам. Водитель знал свое дело и управлял автомобилем без рывков и резких торможений.
Наконец машина остановилась. Штурмовик, ехавший справа, открыл дверцу и вышел.
– Куда мы приехали? – спросил дон Эусебио.
– Кое-кто хочет с вами повидаться.
– Со мной?
Штурмовик не ответил, только дернул головой, словно отдавая команду собаке, и приказал:
– На выход, быстро!
Дон Эусебио подчинился, второй конвоир вышел через свою дверь. Они оказались в районе Саламанка. Он знал эти места, но не помнил названия улицы. Один из штурмовиков открыл железные ворота и вошел внутрь. Дон Эусебио последовал за ним, слегка подталкиваемый в спину вторым. Короткая прогулка по идеально подстриженной аллее закончилась каменной лестницей, ведущей к белому двухэтажному дому с крышей, выложенной серой сланцевой черепицей. По обе стороны от дома раскинулся роскошный сад с могучими деревьями, дающими ощущение свежести, тени и отгороженности дома от улицы. Они поднялись по лестнице. Стоило им достичь верхней ступени, как деревянная дверь распахнулась и из нее появился еще один штурмовик в безукоризненно отглаженной форме.
– Вас ждут на втором этаже, – сказал он без предисловий.
Дом был богатый: мраморные полы, роскошные гардины, обрамлявшие широкие окна, изысканная мебель. Даже цветы в вазах были свежими. Поднявшись по слегка закругленным мраморным лестницам, они очутились в коридоре, в конце которого виднелась приоткрытая дверь. Шедший впереди конвоир осторожно постучал по дереву костяшками пальцев. Из комнаты раздался уверенный мужской голос: «Войдите».
Первым, что увидел дон Эусебио, оказавшись внутри, была его жена, сидевшая на стуле у стола. По другую же его сторону виднелось знакомое бровастое лицо Никасио Саласа. Казалось, он и донья Брихида ведут спокойный и приятный разговор. Эта картина заставила дона Эусебио растерянно застыть на месте, но он был рад удостовериться, что его жена жива.
Никасио Салас поднялся и, улыбаясь, протянул ему руку поверх стола, словно неосознанно отгораживаясь широкой поверхностью.
– Ну же, Эусебио, проходи и присаживайся, прошу тебя.
Донья Брихида сидела молча, глядя на мужа с грустной улыбкой. Ее захлестывали противоречивые чувства радости и усталости. Выглядела она неплохо: немного более растрепана, чем обычно, одежда – та же, что и в момент ареста, несколько помятая и грязная. В ее запавших глазах, сухих от многочасовых слез, виднелась настороженность. И все же дон Эусебио видел, что она успокоилась и уже чувствует себя в безопасности. Он приблизился к ней, всем своим видом изображая молчаливое достоинство.
– Ты в порядке?
Она кивнула, закрыв глаза и слегка качнув головой. Он ограничил проявления нежности тем, что взял ее за руку и изобразил слабую неуверенную улыбку, скривив губы в странной гримасе.
Затем глаза его впились в Никасио Саласа. Из-за того, что дон Эусебио в первую очередь подошел к жене, а не к нему, возникла неловкая ситуация, Никасио пришлось убрать протянутую для рукопожатия руку, повисшую в воздухе. Он продолжал стоять с серьезным лицом, демонстрируя, что контролирует ситуацию. На нем были коричневый льняной костюм и светлая рубашка без галстука, шляпы дон Эусебио нигде не увидел. Худая, почти что рахитичная фигура Никасио сильно проигрывала на фоне высокого и видного дона Эусебио. Торчащие вперед скулы, казалось, натягивали кожу на лице, тонкие губы едва обозначались мягкой линией. Белая, как молоко, кожа была почти прозрачной, редкие светлые волосы падали на большой и широкий лоб. Никасио всегда обгонял Сифуэнтеса на шаг по карьерной лестнице. Когда последнего должны были назначить заведующим отделением, руководство почему-то выбрало Саласа. Когда на кону была должность заместителя главного врача, она вновь досталась Саласу. В начале года его повысили до директора больницы Принсеса. При всем этом дон Эусебио всегда демонстрировал коллеге свое уважение. Он не хотел ссориться с Никасио Саласом: тот обладал огромной властью и имел высокопоставленных друзей в министерстве здравоохранения и в Главном управлении безопасности. Поэтому тот факт, что после своего ареста он оказался перед этим человеком, не слишком удивил дона Эусебио. Наверняка дочери смогли дозвониться до Никасио, и тот вмешался, чтобы освободить дона Эусебио и его супругу.
– Присаживайся, Эусебио, располагайся поудобнее.
Пока дон Эусебио садился на стул рядом со своей женой, Никасио Салас приказал штурмовикам выйти и ожидать снаружи. Двери закрылись, и он уселся в кресло, положив руки на дубовый стол, отделанный зеленой кожей и украшенный по краям золотой филигранью.
– Прежде всего, как ты себя чувствуешь? – вежливо, но настойчиво поинтересовался Никасио.
– А ты как думаешь? – ответил дон Эусебио, вяло скривившись. – Что ты хочешь, чтобы я ответил после того, как провел последние
