Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Куда вы увезли мою жену? – прокричал он.
Донью Брихиду усадили в другую машину. Он несколько раз спрашивал про нее в дороге, но не получил никакого ответа.
– Не беспокойся ты так, – ответили ему из-за двери, – уверен, что ее там примут со всеми подобающими почестями.
Раздался издевательский смех, за которым последовали грубые и оскорбительные шутки, призванные окончательно подорвать его и без того сломленный дух. Заключение было для дона Эусебио невыносимым, но куда мучительнее было не знать, что происходит с его женой. Хотя все происходившее было для него унизительным ударом, он знал, что сможет собраться, справиться с неприятностями. Он был мужчина, сила его ума и физическая крепость позволяли ему не бояться подлых нападок, но она, она была всего лишь слабой женщиной с нетвердым характером. Муж был уверен, что без его защиты Брихиду ждут испытания, которых она может не выдержать. В самой глубине своего сердца, в самых своих сокровенных мыслях, которыми он не делился ни с кем, даже с самим собой, он страшно боялся потерять ее, боялся, что она исчезнет из его дома и его жизни.
Когда шум шагов затих, дон Эусебио огляделся по сторонам. Глаза с трудом могли хоть что-то различить в слабом свете, который сочился через щели в рассохшейся двери. Он не знал, один ли он в камере, но чувствовал, что там есть кто-то еще. Вытянув руки, узник двинулся вперед, нащупывая стену, но споткнулся обо что-то металлическое и вызвал тем самым новую волну отвратительного смрада.
– Парашу опрокинул.
Услышав нервный глухой мужской голос у себя за спиной, дон Эусебио обернулся. Ему показалось, что в полумраке напротив себя он различил силуэт сидящего человека.
– Ты кто такой? – спросил его человек.
Дон Эусебио растерянно осмотрелся в темноте, прежде чем ответить.
– Меня зовут Эусебио Сифуэнтес.
– Ну, здравствуй, Сифуэнтес. Рад познакомиться, – мужчина говорил с притворным радушием. – Давай, иди сюда поближе, здесь есть место, и так ты будешь подальше от параши.
Дон Эусебио сделал на ощупь два шага, дойдя до противоположной стены, и наткнулся на ногу говорившего.
– Присаживайся, чувствуй себя как дома, – сказал незнакомец хрипло и с некоторой иронией.
Дон Эусебио нащупал пол и присел на корточки, прижавшись спиной к стене. Ему было неприятно садиться на поверхность, которой он не видел. Наконец, глубоко вздохнув, он решительно опустился на твердый пол.
– Меня зовут Эмилио Бартоломе Санчес.
– А почему нет света?
– Сейчас они держат нас в темноте, потом, когда им взбредет в голову, зажгут свет и оставят на много часов. И, по правде говоря, не знаю, что хуже. Так, по крайней мере, не видно, в каком клоповнике нас держат. Хотя на запах это не влияет, вонь пробирает до печенок.
– Мы здесь одни? В смысле… здесь есть еще кто-то кроме вас и меня?
– Пока одни, но, может быть, спустя какое-то время к нам подсадят кого-то еще… А может, и нет. Все зависит от того, как у них пойдет охота. – Дон Эусебио почувствовал, что мужчина повернулся в его сторону. – А может, нас выведут отсюда сегодня же ночью, и эта камера останется пустой. Не стоит обращаться ко мне на «вы», мил человек, с учетом обстоятельств всем этим расшаркиваниям грош цена, – он на мгновение умолк, а потом продолжил ломаным тихим голосом: – как знать, очень может быть, что ты будешь последним приятным человеком, с которым мне доведется поговорить.
– Сколько ты уже здесь?
Повисла тишина, затем дон Эусебио услышал, как незнакомец цокнул языком.
– Пять дней и пять ночей. Думаю, они или не знают, что со мной делать, или просто забыли о моем существовании. Такое очень даже возможно. Ну а ты, тебя за что сюда посадили?
Дон Эусебио пожал плечами и поднял брови, изображая полное недоумение.
– Я и сам не знаю. Они ворвались в мой дом, искали моего старшего сына. И не найдя, арестовали меня и жену. Что с ней, мне неизвестно. Наверное, кто-то написал на нас донос, иначе все это объяснить сложно.
– Сейчас время предателей, Сифуэнтес, и все мы или жертвы, или палачи. Из города чотис[32] и вечеринок Мадрид превратился в город самых низких инстинктов, самого гадкого, что есть в человеке, безотносительно его классовой принадлежности, идеологии или религии, – он ненадолго замолк. – Ты за CEDA или за Народный фронт?
Дон Эусебио помедлил, прежде чем ответить.
– Меня не особо интересуют партии и идеологии. Все, что у меня есть, я заработал сам, без помощи политиков.
– Следи за своими словами, скорее всего, тебя обвинят в том, что ты фашист.
– Я не фашист. И не испытываю к ним никакой приязни. Они мнят себя спасителями мира, родины и общества, но это роль церкви и Бога.
– Мне все равно, кто ты и что думаешь, я тебя предупредил.
– А зачем тогда спрашивал?
– Ну о чем-то надо говорить. Время здесь кажется вечностью, поэтому лучше говорить хоть о чем-нибудь, чем сидеть в тишине. Она заставляет тебя понять, что твой век не вечен и что, возможно, ты теряешь последний шанс поговорить хоть с кем-нибудь перед концом.
И снова молчание, густое, как горячий и влажный воздух камеры. Но не прошло и часа, и двое мужчин уже говорили между собой с откровенностью церковной исповеди. Где-то вдалеке слышались музыка, смех и голоса. Дон Эусебио рассказал о своих злоключениях с начала восстания, о первом аресте, о бесконечных дежурствах, на которых он врачевал страшные раны и пытался собрать воедино разорванные тела, о постоянных угрозах и пистолете у виска, о том, как он
