Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Одновременно у него мелькнула коварная мысль, что он сделал сейчас искусный ход.
И действительно, девушка не удивилась. Лучезарное лицо засияло еще ярче.
— Ах, да, конечно.
Девушка нашла его просьбу естественной и не стала особенно задерживаться на ней. Она смотрела на Жиля с огромным интересом.
Он больше не думал о деньгах, он был целиком во власти этой души, светившейся на этом лучезарном лице.
Лицо опрокинулось на него и в ту же секунду отдало себя до конца, безоговорочно, с пугающим чистосердечием. В ее голосе, звучавшем среди этой отмеченной горем квартиры, голосе поначалу довольно высоком, затем более низком, гортанном, слышалась такая трепетная готовность к полнейшему, вплоть до собственной смерти, самопожертвованию, что Жилю стало совершенно ясно: он внезапно сделался владыкой и души, и огромного состояния. Скорее всего, он на этой девушке женится. Он уже видел себя женатым. Ему вспомнилось, какая тревога обуревала его накануне вечером по поводу последних ста франков. Ибо сейчас ему казалось, что невзирая на весь его вчерашний авантюризм и все его дурацкое бахвальство, его в самом деле обуревала тогда тревога по поводу последних ста франков.
Тем временем он услыхал, как его голос, его собственный голос опять принялся за свое:
— У вас есть сестра?
Если б она сказала: "Да", неистовая жажда неизведанного вспыхнула в нем с новой силой. Но она ответила: "Нет", и он оказался намного богаче. Единственная дочь.
Они заговорили о двух убитых братьях, и он с радостью, с невероятным ликованием всего своего циничного существа увидал, что она с ним вдвоем хоронит их второй раз. Похоронив ее братьев, они уже стали сообщниками. Однако в этом сообщничестве был некий предел, за который они не переходили. Сказывалось ли в этом присущее ей простодушие? Останавливал ли ее холодный блеск, который она, не отдавая себе в этот отчета, уловила в глазах Жиля? Казалось, она не замечала, как дрожат ее губы.
— Я осталась одна с отцом... Да, я работаю, занимаюсь биологией. Жиль содрогнулся. Это унылое слово еще больше, чем ее серое платье, не вязалось с прекрасными зубами, с алым ртом. Ему вдруг безумно захотелось выгрызть из этого рта слово "биология".
Он опять вспомнил о борделе, и ему стало страшно: он ощутил себя грязным, он увидел пропасть, отделявшую его от нее. Может быть, в эту ночь он подцепил сифилис, еще одно тяготеющее над солдатом проклятье. И внезапно решил, что ему пора убираться восвояси. Резким движением он встал.
Точно испуганный ребенок, он пробормотал:
— Позвольте мне зайти к вам еще раз, — и черты его исказились.
— Да, разумеется. Я часто сижу дома: когда у меня много работы, я не люблю выходить.
Он пожал ее руку и быстро ушел, оставив ее в растерянности, в тоске и восторге.
Жиль снова оказался на улице — и снова без денег. Он с негодованием обрушился на поразительную беспечность богатых людей, но был должен признать, что негодовать ему следует та свою собственную беспечность. Беспечность ли? Нет, околдованность. Слава Богу, произошло нечто такое, что заставило его забыть о деньгах. Подняться по лестнице еще раз? Нет, это было бы утомительно и уж вовсе ни с чем не сообразно; после такого на редкость удачного и решающего разговора он мог позволить себе отдохнуть. Рано или поздно деньги сами придут — как результат благородного и возвышенного общения с этой деликатной особой; деньги придут вместе со счастьем. А пока что оно, это счастье, уже здесь, рядом с ним.
Он двинулся но направлению к авеню дю Буа. На сердце у него было хорошо и легко, он ощущал себя окрыленным, он словно купался в душевной чистоте этой девушки. С его чувственности спал тяготивший его груз напряжения.
По большой улице шли роскошные гордые девушки. Первое ощущение, которое он испытал, когда она вошла в библиотеку, снова охватило его с еще более неистовой и гнетущей силой. На него давила необходимость ее покорить, безотлагательно одержать над нею победу. Он, всего двое суток назад валявшийся в блиндаже на мокрой соломе, избавленный от всяких забот и всяких усилий, — теперь он был схвачен, похищен, перенесен в другой мир. Страшное, мучительное похищение! Прекрасные книги мсье Фальканбера, ослепительные зубы его дочери, ее хрупкие руки - и высокомерное спокойствие огромной
Квартиры, деньги, лежащие в банках, - все это беспощадно наваливалось на сокровенную безучастность его сердца. Всем этим нужно было завладеть; необходимо было что-то предпринимать, суетиться; это причиняло ему боль, это было невыносимо. Он теперь ужасался, что так поспешно покинул девушку. Все его нервы трепетали при мысли, что покинув ее, он, быть может, ее потерял, что она от него ускользнет. Она опомнится, ее у него отберут. Она принадлежала к миру, в котором ему не было места. Все вернется на круги своя. Теперь он видел повсюду только жестокость, угрозы, неумолимый приговор. Он задрожал, на глаза навернулись слезы, и, как в первые недели на фронте, ему стало жалко себя. Все, что он видел сейчас вокруг, попеременно то растравляло его обиду, то успокаивало его. На какую-то секунду он был очарован проходившей мимо женщиной, и это было как бы обещание счастья. Потом мысль о счастье снова сделалась невыносимой. Острые колючки света и холода все больше раздражали его. Авеню дю Буа, достаточно широкая для того, чтобы черная масса ветвей стелилась как будто внизу, не заслоняя высокого, спокойного неба, открывала вдали от войны свою короткую мирную перспективу. Перед войной он иногда прогуливался здесь, опасаясь угодить в сети букмекера, в которые он уже однажды попался. После стольких выпавших нa его долю невзгод ему сейчас захотелось остановиться и вновь поглазеть на мир богатых - на женщин, детей, собак, лошадей, деревья, - и на людей из народа, которые неразрывно связаны с миром богатых, — на дворников, на полицейских. Жиль не то чтобы не замечал бедняков, но он с каким-то сладострастием отдавал предпочтение людям богатым. Мирная жизнь в его представлении сливалась с богатством. С богатством загадочно сочеталось множество самых различных вещей, и особенно та надменная доброжелательная мудрость, которая обозначала себя золотыми буквами на изящных переплетах В библиотеке мсье Фальканбера. Золото книжных корешков все время стояло у него перед глазами.
