Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

Это была та же субстанция, что окутывала изысканным мехом шею проходившей мимо молодой женщины. Вокруг были молодые женщины и большие, роскошные, великолепно ухоженные деревья, которые круглили свои купола в поистине семейном душевном спокойствии. Какой контраст с деревьями Вердена! Несправедливость везде выставляла себя, напоказ хладнокровно и нагло. Захваченный ритмом движения гуляющих, пойманный сетью их взглядов, улыбок и жестов, Жиль немного забыл о своей тревоге. Он держался очень прямо, и ему хотелось верить, что он выглядит вполне элегантно. Тревога вернулась. Вся эта роскошь, даже если он уже держит ее в руках, не будет ему принадлежать. Он навсегда останется чужим в этом мире, который с начала времен уютно обосновался в своем самодовольном благополучии. Но она —  она была не такая, как люди этой авеню. Ее отмечала печать смущения, которая является следствием углубленной работы ума, и поэтому она могла сочувствовать ему, его понимать, ему помогать.

— Могли бы и поприветствовать, молодой человек!

Кто-то схватил его за рукав. Жиль вздрогнул и обернулся; тем временем рука, повинуясь армейскому рефлексу, подлетела к фуражке.

— А, доктор!...

Это доктор Водемон, старый приятель его опекуна, вывел Жиля из глубокой задумчивости.

— Я тебе не помешал? — продолжал подтрунивать насмешливый голос. Из-под старого кепи с четырьмя потускневшими галунами на Жиля смотрело суровое, ироничное и пылкое лицо. Эти ласковые глаза, эту горькую складку в уголках губ Жиль хорошо знал.

— Ну что, малыш, ты уже там побывал? — спросил хирург.

— Да, — отвечал Жиль и внезапно вздрогнул.

— Тебя не зацепило?

— Да зацепило чуть-чуть...

Жиль рассеянно показал на свою левую руку.

— А как поживает старина Карантан? — спросил хирург про опекуна.

— Он в Канаде сейчас, поехал с пропагандистской миссией.

— Карантан занимается пропагандой?!

Хирург саркастически улыбнулся. Жилю вспомнились две-три довоенные беседы старых друзей, в ту пору сильно его поразившие. Карантан и Водемон были знакомы с незапамятных времен, глубоко уважали друг друга и высказывали друг другу все, что считали нужным, без всякой скидки на общепринятые условности. Они рассуждали о вселенной, о Боге. Хирург, католик, строго соблюдавший церковную обрядность, обладал, казалось, самым скептическим на свете умом. О науке он говорил с брюзгливым раздражением как о вещи деликатной и нелепой, которая приносит человеку не меньше зла, чем добра, и с яростью обрушивался на умозрительные построения Жильдаса Карантана, поборника оккультных наук, который на своем забитом книгами чердаке выстраивал в какой-то хитроумной мистической гармонии вокруг единого Бога целые вереницы всех мыслимых богов и божков.

Жиля удивляло, что когда хирург уходил, Жильдас Карантан всякий раз говорил об этом язвительном человеке:

— У него золотое сердце!

Хирург был несчастлив в семейной жизни. Он зарабатывал немалые деньги, но жена и дети все у него отбирали и сорили ими в свое удовольствие. В больнице ученики и пациенты относились к нему со страхом и жалостью, преклоняясь пред мастерством этого чудодейственного целителя, словно бы сомневавшегося в том благе, которое он творил, и ни за что не желавшего хоть как-то смягчить свою сдержанность и резкость.

— По утрам он ходит в церковь к ранней обедне. Только там его сердце, должно быть, и может оттаять, — добавлял Карантан.

Тем временем хирург ощупывал ужасающе худую руку Жиля и его мертвую кисть.

— Эта война терзает не только сердце людей, но и калечит их рассудок. Не понимаю, что он может сказать канадцам.

Доктор снова схватил руку Жиля. Его глаза вспыхнули холодным блеском.

— Когда тебя задело?

— Три месяца назад.

— Где? Как?

— Револьверной пулей во время атаки.

— Ну и потом?

— Раны не было, меня не стали эвакуировать. Только в тыл фронта.

— Дурачье.

— Что?

— Тебе нужна операция, малыш, иначе рука у тебя будет парализована.

Через пятнадцать минут преобразившийся Жиль входил в "Фуке". Ему предстояло лечь к концу отпуска в госпиталь в Париже, а пока чго в кармане у него было сто франков: их дал ему Водемон, который догадался, что солдат сидит на мели. Жиль впервые входил в это заведение, которое, как и "Максим", представлялось ему земным, раем, где собирался цвет аристократии. Он съел обильный завтрак, выпил два коктейля и бутылку кортона и теперь благодушно смотрел на окружавшую его публику. Разглядывая авиаторов, он пожалел, что совершил в свое время оплошность и не записался в этот род войск, где смертельный риск так великолепно сочетался с пышностью и блеском.

Его взгляд задержался на одной из женщин. Жиль не забыл о маленькой Фальканбер; время от времени ему вспоминалась ее грудь — он успел утром заметить, что грудь у нее восхитительной формы, но довольно скромных размеров. И чем больше он пил, тем сильнее росло в нем властное ощущение присутствия этой девушки. Присутствие это было только мгновением — мгновением изысканным, чудным, исполненным сияния ума, нежности, благородства, - но всего лишь мгновением. Тогда как женщина, на которой задержался сейчас его взгляд, становилась для него фигурой более значительной и важной. У нее было то неоспоримое достоинство (и она гордо выставляла сие достоинство напоказ), которое Жиль особенно ценил у девиц, — изобильная щедрость плоти, заставлявшая его верить в изобильную щедрость жизни. Должно быть, по этой причине он не замечал мещанок, как правило более умеренных в своих габаритах. Однако он прекрасно знал, что эта изобильная щедрость была всего только видимость и что девицы были поголовно, как и весь простой люд, из недр которого они вышли, заражены мещанской ска­редностью. Над этой девицей, как и над всеми ее товарками, витал дух относительной чистоты, благопристойности, безмятежного спокойствия. Много­значительные взгляды, которые она бросала на Жиля, намекали на возможность лихого разгула, но этим намекам вряд ли стоило верить. Нет, он не потащится за ней. Он вернется в бордель. Механизм этих дел там прекрасно отлажен, что полностью исключает всякие недоразумения или обиды. Там царит тишина и порядок. Почти как в библиотеке мсье Фальканбера.

III

Родители Мириам Фальканбер были богаты, и им казалось, что они заботятся о воспитании своей дочери. Но они не любили друг друга и не любили ее. Мать Мириам любила ее отца не более, чем любое другое существо на свете. Сначала ей хотелось быть богатой, потом - заниматься живописью, потом — быть бедной (это означало посещать богатых министров социалистов). Она приходила в восторг, когда представленный ей мужчина оказывался известным врачом или выяснялось, что он совершил далекое путешествие, но живого человека за пышным фасадом его деяний и подвигов она не видела. Подобно астроному, который в любую минуту может свалиться в колодец,