Жиль - Пьер Дрие ла Рошель

— Воздушный налет лишил нас всех рассудка: мы были не в состоянии отличить, где чердак, где подвал.

— Это ужасно — любить человека, которого презираешь, — отозвалась после недолгой паузы дама, и в ее голосе была беззащитность, которая тронула Жиля.

Однако он вскоре улизнул вместе с другими.

Решительно, всех мучила жажда, и они отправились в одну из тех подозрительных гостиниц, где в этот час, несмотря на все запреты, можно было раздобыть выпивку. Пришлось снимать номер, и шампанское им принесли туда. Они начали пить — пить всерьез, без иллюзий, глядя друг другу в глаза. Жиль спрашивал себя, зачем он приехал в Париж, и думал о том, что завтра с утра он снова уедет в поля и деревни, где расцветают снаряды и красивым цветком распускается смерть. И ничто, кроме нее, в жизни не достойно внимания.

В то время как другая женщина сидела с таким видом, будто ее мысли поглощены чем-то очень важным, что происходит не здесь, красивая толстуха не переставая пила и, сидя на коленях у Бенедикта, обнимала его.

— Вот уж поистине мерзость! — вскричала она, отстраняя грудь от рта Бенедикта, который кусал и сосал ее через платье. - Ты знаешь в мерзостях толк не хуже Бернстейна, ты учинил там замечательную мерзость! Ты замечательный негодяй.

— К тому же, — с неожиданной яростью закричал Жиль, — я не понимаю, почему ты так ненавидишь эту пьесу! В ней все показано очень точно. Такие чувства существуют на самом деле, и многие люди живут именно так.

— Это отвратительные чувства!

— Замолчите вы оба! — запротестовала толстуха. — Поцелуй меня. Ты мне нравишься.

— А я? Я вам нравлюсь?

Жиль спросил это у другой, спросил словно нехотя, не дотрагиваясь до нее.

— Я очень беспокоюсь. Меня ждет один человек, мне нужно вернуться.

—  Почему вы спрашиваете у нее, нравитесь ли вы ей, если мы обе вам не нравимся?

Это сказала красивая толстуха, и Жиль был поражен. Бенедикт тоже поглядел на нее в недоумении. Продолжая сидеть у Бенедикта на коленях, она повернулась к нему спиной и с обидой посмотрела на Жиля.

— Но я, я тебе нравлюсь! — крикнул Бенедикт; он раздвинул колени и уронил ее на пол.

Потом, повалив ее на ковер, кинулся на нее.

Она опять, через плечо Бенедикта, посмотрела на Жиля, который снова удивился. Однако он еще раз обратился к другой:

— Хотите, я вас провожу? — спросил он.

— Нет, я останусь еще немного.

— Да-да, останься, я сейчас догола разденусь! Мне хочется быть голой! — закричала толстуха, с силой вырвалась из объятий Бенедикта и вскочила на ноги.

Она уставилась на Жиля пьяными глазами, в которых читался усталый, но настойчивый вызов.

Бенедикт ее обругал. Ему вдруг открылось, что весь вечер ее интересовал Жиль.

Неловким, но неожиданно быстрым движением толстуха стянула с себя платье. Сорочку. И она уже голая. Как удается женщине быть такой толстой и одновременно такой изящной?

— Я беременна на восьмом месяце. Мой возлюбленный убит. Я тоже мерзавка, — внезапно заявила она трагическим тоном.

— А у меня, — взорвалась неожиданно другая, — есть любовник, который завтра возвращается на фронт. Он меня ждет в госпитале. Я его больше не люблю.

Жиль с Бенедиктом переглянулись и расхохотались, как школьники, которые вдруг обнаружили, что кто-то превзошел их в цинизме. Но тут же их проняла дрожь при мысли о мертвом возлюбленном. Видя, что плотским забавам Жиль явно предпочитает грустные размышления, толстуха ревниво сказала ему:

— Я тебе нравлюсь?

Жиль в ужасе глядел на это великолепное, пышное, хорошо выпеченное, точно хлеб, тело, которое всего минуту назад было словно озарено священным сиянием.

Она объяснила:

— Я только что провела два месяца с подругой в Тунисе. Она потрясно держалась и утешила меня. Я перенесла большое горе, но теперь я хочу заняться любовью. Возьми же меня, негодяй.

Она бросилась на кровать, Бенедикт тоже. Ее груди были нечеловечески прекрасны и изобильны, это были груди богини, в которых воплотилась вся сила природы.

Вторая женщина испустила крик:

— Подумай о своем малыше!

Толстуха, казалось, не слышала, она отвернула голову и начала вздыхать.

— Хотите, я вас провожу? — сказал Жиль.

— Да, — сказала вторая женщина, которая вдруг погрустнела; она ласково посмотрела на Жиля.

Ласково, но без любви.

Она и Жиль вышли. Жиль хотел найти такси.

— Нет, я остановилась совсем рядом, в "Крийоне". Пойдемте пешком. Они находилась возле улицы Скриб и пошли по улице Тронше, по улице Буасси-д'Агле. Она молчала, но дала ему руку. Жиль время от времени взглядывал на нее. Вид у нее был довольно хмурый.

Дошли до "Крийона". Когда свернули под навес галереи, какой-то офицер, который, видно, уже давно ходил тут в нетерпении взад и вперед, быстро направился им навстречу. Это был майор батальона пеших стрелков. Тонкие черты усталою, измученного лица. Жиль отдал ему честь. Майор ответил машинально, мельком взглянув на него. Он не сводил глаз с женщины.

А она, не обращая внимания на ночного портье, открывавшего перед ними дверь, вскрикнула истерически злобно:

— Ведь я вам сказала, что не люблю вас больше! Я больше не могу, больше не могу! И вовсе не потому, что вы завтра уезжаете...

Жиль опять отдал честь и ушел.

Что осталось у него от этой ночи?

II

Когда Жиль проснулся, его удивило, что он не замерз. Он не был на фронте, он был в Париже. Увы, обаяние Парижа развеялось как дым; во рту была горечь, он находился в гнусном месте.

Он ощутил рядом с собой другое тело, ощутил его равнодушное, до ужаса безучастное присутствие. Он находился в гнусном месте, и рядом лежала гнусная женщина. Она спала как убитая — как убитая, поверившая в небытие; она знать не знала о Жиле, как не знает камень о другом камне. Вся минувшая ночь показалась ему дурацкой и нелепой шуткой. В комнате было темно, но по доносившимся с улицы звукам он понимал, что давно рассвело. От гнусной женщины разило скверными духами, потом, табаком. Запах, донимавший его ноздри, был так же ужасен, как и вкус во рту.

Он, однако, нашел, что она красива. Ему нравилась такая грубая красота. Он не мог пожаловаться: она была, на его взгляд, красивее, чем толстуха и ее приятельница, и чем дама, которую они застали врасплох в постели. Так Что с этой стороны у него было все в порядке. Только вот во рту было мерзко, и ему вдруг