Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
Мсье Фальканбер, завоевавший ключевые позиции во многих сферах крупного бизнеса, имел некоторые пристрастия, каковые, как правило, биржевым воротилам не свойственны. Но этот человек, любивший женщин и наделенный тонким чувством изящного, в один прекрасный день решил вдруг жениться и тем самым обрек себя на тридцатилетнюю пытку. Он посчитал, что может безнаказанно связать свою судьбу с особой, о которой он знал, что полюбить ее неспособен; обнаружив полную бесчувственность в своей избраннице, он потом всю жизнь расплачивался за этот ее изъян муками своей обостренной чувствительности; он презирал и ненавидел себя за то, что совершил такую ошибку. Пожалуй, он больше любил сыновей, нежели дочь. Мирам не знала родительской нежности. Никому вокруг не было дела до ее сердца, которое затаилось в своем коконе. В ней не развили женственности, которая формируется с малых лет, когда ребенку исподволь прививают вкус к изящным вещам; она целиком и полностью попала во власть рассудка. Когда впоследствии она жаловалась на своих родителей, она ставила им в укор только неуменье понять ее интеллектуальные устремления; о своем сердце и его обидах она догадывалась не больше, чем они.
Братья Мириам были наделены талантами разной степени. Старший, не очень способный и к тому же ленивый, был бы довольно мил, умей он более трезво оценивать свои собственные возможности, а он пытался несносным натужным юмором компенсировать благородство и привлекательность, которых был начисто лишен и отсутствие которых в конечном счете его очень мало беспокоило. Другой был более одарен, но какая-то судорожная впечатлительность то и дело отнимала у него предмет размышлений, который сама же она минутой раньше навязывала. Оба нашли смерть в начале войны, и если рано умереть еще как-то вписывалось в образ старшего брата, то гораздо меньше это подходило младшему, которому были уготованы любовные похождения и успех у женщин, в соответствии с однообразной и небогатой выбором участью его племени. Старший любил Мириам, и это помогало ей хоть немного мириться с равнодушием отца и матери. Младший вообще не любил евреек.
У Мириам не было близких подруг. Остановленная в своем душевном развитии острой нехваткой родительской ласки, она всякий раз шарахалась в ужасе от слащавой женской чувствительности. Ее влекла к себе мужественность; нелепым следствием этого стала ее привязанность к одной из учительниц, особе на редкость черствое, которая проповедовала ей идеи феминизма, эти новомодные притязания в самой неприятной форме. Сия мадемуазель Дафр оказала на Мириам весьма пагубное влияние. Страшна как смертный грех, она расписывала перед девочкой прелести одиночества и самоистязания, словно Мириам грозило стать такой же страхолюдиной как она сама. Лицо Мириам уже озарялось внутренним светом, а она, обезьянничая, двигалась скованно и угловато, плохо одевалась, не знала забав, развлечений, кокетства. Судьбы мужчин и женщин так быстро меняются, что поневоле начинаешь думать, не повинно ли здесь ревнивое божество, которое, спохватившись, вдруг пресекает порыв своего творения к совершенству, тогда как и у животных и у растений подобный порыв, как правило, осуществляется.
После смерти матери Мириам взяла на себя все заботы об отце, но ей не удалось преодолеть ни собственную горечь, ни убежденность мсье Фальканбера в том, что, потеряв сыновей, он потерял все. У нее уже начали завязываться знакомства в Сорбонне, где она получила степень лиценциата по химии и работала теперь в одной из лабораторий; чтобы молодая особа, такая молодая и при этом хорошенькая, сочла для себя необходимым работать, — подобные случаи были в ту пору еще в новинку и вызывали у юношей и девушек дружное восхищение. Ее лицо становилось красивым. Черты не вполне правильные выровнялись и, озаренные светом, обрели благородство.
Дни, последовавшие за их встречей, Жиль провел в дурмане восторга перед Мириам.
Он, всегда испытывавший к властям предержащим лишь безразличие и презрение, сейчас, думая о Мириам, внезапно проникся глубочайшим уважением к ним. Он гордо поднимал голову, говоря себе, что эти таинственные и надменные власти склонились перед ним и избрали его. Эта долговязая девушка, робкая и хрупкая, была исполнена величия. Вещество ее белоснежных зубов было более драгоценным, чем золото. Ее руки были тонки и изящны. Все, что она говорила, казалось, несло в себе знание светских условностей, биржевых сделок, государственных секретов, которыми владели ее родителя. В его преклонении было что-то от детского страха христиан перед евреями. Он смотрел теперь на Париж другими глазами, он уже больше не был жалким, затерявшимся в городских дебрях типом, которого терзают самые низменные и при этом самые скромные вожделения. Это новое для Жиля состояние души поддерживалось его полным безденежьем. Он снял убогий номер в гостинице и последние из полученной от доктора сотни гроши тратил только на то, чтобы не умереть с голоду.
Он проводил с Мириам долгие часы, но очень редко ее обнимал. Ему хотелось заниматься любовью всласть и взахлеб, чтобы закружилась голова, как кружится она от голода, но лечь в постель с невинной девушкой — такое представлялось ему кощунством. И все то, что она перед ним открывала и что предлагала ему, было так интересно, так соблазнительно и желанно, что он забывал об ее теле.
В отрочестве Жиль был равнодушен к таким мелочам, как материальные лишения, его влекли к себе только утехи, доступные для всех, которые ценятся лишь горсткой чудаков и нелюдимов, — книги, улицы, сады, музеи. Теперь, после долгих месяцев, проведенных на фронте, где он из немыслимых далей тянулся уже к другим благам нашего мира, — вдруг обнаружилось, что они все для него уже достижимы, и это повергло его в смятение. Его пассивная натура была взволнована, потрясена. Вторжение в его жизнь новых обстоятельств порождало в нем запоздалую ярость. Он с горечью видел теперь, что его честолюбивые планы, его жажда успеха были лишь орнаментальным узором, украшавшим прежние грезы, в которых перед ним представала то изваянная им прекрасная статуя, то сочиненный им музыкальный фрагмент, то написанный им роман; искусство ничего ему не дало, ничего ему не открыло.
Мириам со своей стороны безумно хотела Жиля, однако ее неискушенность вполне довольствовалась первыми поцелуями; но даже они удручали ее.
Доказательством любви она считала уважение к ней, заставлявшее Жиля
