Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
— За что воюешь? — спрашиваю хохла.
Тот старательно изображает хуторского дебила, через пень-колоду понимающего русский язык. Морщит лоб, беря паузу, словно пытается понять вопрос, но явно переигрывает. Блин, да я сам не хуже тебя обучен по Станиславскому, так что напрасно комедию ломаешь.
Конвоир невысок и щупл: то ли бурят, то ли тувинец, раскос и внешне невозмутим. Не Макаренко, конечно, и наверняка даже не слышал о нем, но педагогическим даром убеждения обладает. Он с ноги печатает ему в подбородок, разбивая губы в кровь, и тот сразу же переходит с рагульского на чистый русский язык. Даже почти классический литературный, на котором разговаривал товарищ Ленин, а еще раньше Пушкин.
Мне совсем его не жалко. Ну, разбили ему ребята хавальник, так нас, попади к ним, давно бы на ремни порезали…
— Ты ненавидишь хохлов? — вопрос, конечно, дурацкий и не ко времени, но все же…
Крепыш задумчиво смотрит на небо, еще не выцветшее и без единого облачка, переводит взгляд на меня:
— Ненависть надо выстрадать. В бою для меня нет хохлов, поляков, французов — есть враг, которого надо убить, иначе он убьет меня. А пленных поздно ненавидеть. Ему Господь дал шанс жить, так что же в божьи дела вмешиваться? И потом, ненависть надо заслужить. Если дурак запутавшийся, так что ж его ненавидеть? А если идейный нацик попадется, то ненавидеть не успеваю. Эти не перевоспитуемые, этих кончаем сразу…
Спрашиваю, к чему они тащат этого в тыл. Ну, выпотрошили бы на месте в траншее и обнулили, а так мороки не оберешься. Видно же, что сволочь конченая.
Крепыш хитро скалится: ничего ты, дядя, не понимаешь. Приведем на точку, начальство машину вышлет, чтобы в штаб доставить, час-полтора пройдет, а это все лучше, чем на перевалке кантоваться. Потом за ним контрики приедут, а это еще пару-тройку часов. Итого, считай, четверть суток при хорошем раскладе пройдет. А вот не было бы его, так хрен из города выбрались бы. Жить-то хочется…
— Да какой с него толк? Видишь же, что дурака валяет…
— Э-э-э, брат, и не такие рогули соловьем заливались.
Захрипел мой «азарт», зашипел, раскашлялся, и раздался такой родной голос комбата:
— Ну, где вы?
— Да рядышком я, рядышком, вот ребят твоих встретил…
Крепыш в двух словах рассказывает, где найти точку сбора, и они неторопливо уходят.
* * *
Мне осталось совсем немного — километра полтора, от силы два. Грохот выстрелов и разрывов не утихает, сливаются и земля припадочно бьется в лихорадке, а небо чистое и солнце жарит. И этот чертов грохот, от которого ощущение, будто это ты мишень и тебя выцеливает смерть. С оглушающим треском где-то рядом что-то разрывается и невольно втягиваю голову в плечи. Нет, все-таки не рядом, просто очень громко, очень… Словно раскаты грома, словно рвут на части брезент, которого много, бесконечно много, а его все рвут и рвут… Гроза в полдень, а я «Дети, бегущие от грозы» в одном лице. Сюр какой-то…
Ускоряю шаг, то задирая голову, то оглядываясь по сторонам. Свернуть бы с тропинки в лес и ломануть через чащу. Лес — это все-таки защита, он примет в себя и взрывную волну, и осколки, укроет от чужого глаза…
Спотыкаюсь, но шаг не сбавляю. Жара, одышка, судорожно хватаю раскрытым ртом воздух, пот ручьями по лицу, форменная рубашка мокрая, хоть выжимай. Кровь в висках толчками бьется, заглушая звуки разрывов.
Тропинка обрывается у крайнего дома. Гатищи[35]. Две трети пути позади — и слава богу. Вымершая околица без признаков жизни. Даже птиц и тех нет, но жизнь все-таки есть: где-то вдалеке слышно кудахтанье, доносится редкий собачий лай. Это людей нет: то ли уехали, то ли попрятались, а жизнь осталась… Пульсирует…
Мысль судорожно бьется птицей в силках: то ли пересечь окраину села по улице и далее по дороге вдоль улицы до самой речки, то ли сразу податься влево к железной дороге и вдоль нее до самого моста, который не миновать ни в первом случае, ни во втором. Первый вариант опаснее, но легче идти. Второй — ломиться медведем вдоль железки, из сил выбьешься, но раньше вряд ли до моста доберешься… А от него еще полкилометра до окраины города, где меня ждут.
Выбираю первый вариант. Лень — двигатель прогресса, а в данном случае экономия сил и вера в русский авось. Ориентирую компас, пересекаю окраину села по улице и ходко до лесочка поспешаю. Пусть опаснее, зато короче и быстрее.
Дальше иду вдоль Волчьей без остановок на отдых. От речушки не тянет прохладой, зато самого тянет к воде. Искупаться бы! В такую жару блаженство окунуться с головой. Мечты, мечты, где ваша сладость!..
Через мост почти бегом, дальше полкилометра вдоль железки. Справа ни куста, ни деревца, и, если появится птичка — пиши-пропало. Зато справа за рельсами узкая посадка: есть куда спрятаться. И все-таки опять выбираю полевую дорогу: хоть и опасно, зато легче идти.
От моста до окраины добрался минут за семь. Смотрю на часы: от Новой Таволжанки до Гатищ шел пять часов. Сколько километров? Три? Пять? Семь? Неважно. В любом случае обратно налегке доберусь на час раньше, а значит — засветло.
Во дворе под навесом на снарядных ящиках сидит боец с унылым лицом, не обращая никакого внимания на грохот. Так и я давно уже ни на что не обращаю. Третий год войны, так что пора привыкнуть. Спрашиваю, где старший и кому сдать медикаменты. Он молча и лениво показывает рукой на сарай. Ох, парень, ну зачем мне в сарай. Я же сюда притопал вовсе не из-за нефопама и всякой медицинской ерунды, а чтобы с тобой поговорить, с бойцами, которые пришли из Волчанска и которые идут обратно в Волчанск. Мне нужна психология, и я буду задавать вопросы.
Боже мой, ну как же долго длится день! Есть не хочется, фляжка давно пуста, и я сначала иду в дом, чтобы напиться вдосталь и набрать воды. Увы, воды в кране нет.
Невесть откуда прибежала «буханочка» и спряталась в другом сараюшке, на воротах которого было намалевано окно, а сами ворота выкрашены желто-белой краской под мазаную стену и состарены паяльной лампой. Из машины волокут раненых и заносят в дом. Ну вот и работа для «муравьев» прибыла.
Я в Волчанске по имени «муравейник». Так называют его
