Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
А со стороны Волчанска накатывает гул — работает артиллерия.
* * *
Комбат опять вытягивает в цепочку своих ребят, и вижу сначала их нагруженные рюкзаками и вьюками спины, а потом и те скрываются за вильнувшей тропой.
Запрокидываюсь на спину, не снимая рюкзака, задираю ноги и упираю их в ствол сосны. Позвоночник растягивается, кровь отливает и ногам легче. Блаженство! Пять минут прошло, пора вставать, но как не хочется!
Переваливаюсь на живот, подтягиваю ноги, поднимаюсь на колени и встаю. Да, палки не помешали бы уже сейчас, чего там ждать возвращения. Это только треть пути, а что дальше? И еще обратно топать…
Снимаю рюкзак, «разгрузку» и бронежилет. Его решил спрятать в лесу и забрать на обратном пути. Не к чему он мне: в бой не идти, а таскать на себе четверть пуда не по годам.
«Броник» прячу в терновнике — колючий, гад, не иначе у укров на пайке содержится, все руки исполосовал. Возвращаюсь на тропу, ножом делаю на сосне засечку. Опять надеваю «разгрузку» и рюкзак — ну совсем другое дело!
* * *
Сколько прошел? Скорее, протащился. Минут сорок или час? Не засек время после привала, теперь гадай, черт возьми… Жарко, потно, тяжело, ноги давно свинцовые… Впрочем, лучше быть мокрым от пота, грязным и вонючим, чем мертвым, поэтому жмусь ближе к соснам, поглядывая на небо и по сторонам.
В Волчанске грохочет все отчетливее. Глухо погромыхивает сзади: то ли по Шебекино бьют, то ли по Новой Таволжанке. Когда шли, то пульсирующая в висках кровь долбила посильнее канонады, глуша все звуки… Да, знатно бухает…
Кромка леса подрезала то ли вырубку, то ли поле, заросшее бурьяном, а может, заброшенную луговину. Вдоль нее ползет тропа — натоптанная натруженными ногами бойцов. Пару раз отворачивали изрядно заросшие просеки, ныряя в лес. Куда и зачем? И что за прямоугольные проплешины редколесья виднеются? Грибной лес, наверное, побродить бы по нему с лукошком…
Навстречу ползут «муравьи». Не в буквальном смысле, конечно, а просто еле ноги передвигают. На этот раз целое отделение. Идут стайкой, тащат двоих раненых. Останавливаются, стреляют сигарету. Им не хочется торопиться, хоть и идут в тыл. Быстро придут — быстро загрузят и опять отправят обратно. А так дотащатся к сумеркам, значит, лишние три часа поживут, а может, и до утра останутся. Поедят, отоспятся…
Интересуюсь, далеко ли укры. Конечно, непросто так спрашиваю: не вляпаться бы. Для меня всегда лес был безопаснее городской улицы, но только не сейчас…
Солдат, на вид лет сорока в заляпанной кирпичной крошкой, мелом и бурой засохшей кровью, стреляет у меня вторую сигарету, прикуривает, затягивается, выпускает дым медленно, смакуя:
— Да хрен его знает, где они. Может, и рядом лазят, вон за теми кустами сидят и уши греют, а может далеко. Сплошняка нет, лес за Огурцово то ли наш, то ли укропов — те шарятся по кустам, как у себя в огороде. А ты что без автомата?
— Да вроде не положено.
— Что значит не положено? На вот, возьми. Это вот этого, — он кивает на раненого, лежащего на носилках: глаза закрыты, дыхание редкое и прерывистое, лицо какого-то синюшного цвета.
— Ему он больше не понадобится — дойдет в дороге или на базе, но все равно дойдет. Осколки кишки вывернули. Засунули обратно, перевязали… Другой бы уже давно Богу душу отдал, а этот живучий…
Беру автомат, от магазинов отказываюсь. Тут в случае засады и одного более чем достаточно: и нажать на курок не успеешь, если вляпаешься…
Перекур в пять затяжек, полторашка воды по кругу и — в путь. Раненому даже губы смачивать не стали: дыхание едва-едва, глаза закрыты и впрямь парень уже на переходе в мир иной… Не прощаемся, но желаем удачи и расходимся.
* * *
Сколько осталось? Километр, полтора, два? Грохочет так, что аж земля бьется в мелкой дрожи. «Господи, спаси и сохрани. Господи…» — шепчу мысленно и упрямо топчу тропу. Бандана намокла так, что хоть выжимай. Язык что наждак и не ворочается, словно прилип к небу. Голову будто засунули в жаровню и медленно проворачивают в ожидании, когда она расколется. Глаза выедает пот, деревья, кусты, трава подернуты красной пеленой. Это скверно, это похоже на границу теплового удара. Шандарахнет — и поминай, как звали.
На ходу отстегиваю фляжку и остатки лью на голову. Вроде бы легче, но не очень, хотя пелена с глаз спала, будто резкость навели. Попить бы, да полторашки трогать нельзя, табу, а фляжка теперь совсем опустела.
Волчанск грохочет, черный дым заволакивает полнеба, ощущается запах гари. Жарко, очень жарко и душно. Я останавливаюсь, приваливаюсь спиной к сосне, но не присаживаюсь: сил встать едва ли хватит. Ну до чего же тяжел рюкзак. Нефопам — пушинка, бинты — пушинка, а вместе тяжесть неподъемная. Закрываю глаза. «Надо идти, надо идти, надо идти», — пульсирует в висках. Через силу отрываюсь от пахнущего скипидаром ствола, делаю несколько шагов по тропе.
Навстречу медленно колышутся какие-то фигуры. Словно мираж — плывет все и колышется. Снимаю автомат с плеча, кладу руку на затворную раму. Нырнуть бы за сосну — всего-то шага три, да только сил нет и накатывает оглушающее равнодушие: будь что будет, но все равно первым успею нажать на курок. Первым, не привыкать…
Они придерживают шаг, потом машут мне рукой: свои. Подходят, присаживаются. С ними пленный — дебелый малый, багровая, вспухшая через всю щеку, царапина, синие скотчи через предплечья и на ногах выше колен. Руки связаны скотчем за спиной. Садится прямо на тропу, поджав ноги под себя по-турецки. Э-э, парень, да ты не прост. Так садятся из спецухи — пружиной выстреливают тело вверх в случае опасности, распрямляясь, и сразу нога идет в удар.
Пленный — это подарок судьбы, удача редкостная: их сразу забирает контрразведка и увозит. Штурмы обычно до располаги их не тащат — выпотрошат все, что знают, и кончают на месте. А зачем они? Ну обменяют, а они снова за автомат и в траншею. Звереют, хотя и до плена были не лучше. А так пусть на том свете грехи свои и «побратимов» замаливают. Поговорить бы с ним. Эдакий экспресс-опрос, а то когда еще повезет.
Достаю сигареты, угощаю разведчиков, интересуюсь:
— Сам сдался или взяли?
— Ага, сам, как же, держи карман
