Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
— Да что ты, б…, вообще видел?! Ну, разъе…ли вас пару раз «хаймерсами». Ну, заполировали на х… минами да артой. Ну, прошлись, б…, стрелковкой. Ну и что?! Что ты мне тут размазываешь всякую сопливую хрень?! Достоевщину свою и нытье оставь для слезливых барышень. Заруби себе на носу: настоящая война жесткая и даже жестокая, хотя на войне это не жестокость, а необходимость, вызванная страстным желанием выжить.
Я наслаждался слогом комбрига: сочно, экспрессивно, густо просолено и сдобрено перцем. Ну просто Пушкин, а Александр Сергеевич знал толк в крепком словце. Да что там знал — виртуозом был наш светило русской словесности. Ну и поэзии, конечно.
Комбат просил дать разрешение на вывод своих бойцов из девятиэтажки рядом с заводом, потому что третьи сутки у них не было еды и воду они брали из батарей отопления, рыжую от ржавчины и пахнущую чем-то кислым.
— На штурм идут голодными совсем не потому, что в случае ранения в живот есть шанс выжить. Вытащили кишки, прополоскали в луже и обратно запихнули: живи, воин! Главное — не обосраться прямо в штаны. Иногда так накроют артой, что кишечник сам опорожняется без команды. А когда живот пуст, то штаны не обосранные. Беречь надо казенное имущество.
Комбриг — грубиян, циник и матерщинник, но прав на все сто.
Это было позавчера после полудня. Комбат не остался в госпитале и вернулся к своим, прихватив две полторашки воды и два цинка патронов. Утром его снял снайпер: вогнал пулю в сломанную переносицу, но вытащить его не смогли. Он так и остался в девятиэтажке вместе с остатками батальона, а к вечеру ФАБ-1500 похоронила их вместе с прорвавшимися украми.
Комбриг — мужик настоящий, слово всегда держит. Только вот на месте его не оказалось: четверть часа назад полковника увезла скорая. Повезли его в госпиталь снижать давление, взмывающее вверх до немыслимых высот и падающее в преисподнюю: после контузии оно скачет, как гимнаст на батуте. Слава богу, что напоследок он успел распорядиться пропустить меня в штаб бригады.
Вместо него сидел незнакомый мрачный майор с перевязанной шарфом шеей: фолликулярная ангина лишила его возможности разговаривать и даже нормально дышать. И как он умудрился схватить эту детскую болезнь в такую жару? Говорил он едва слышно густой хрипотцой, дырявил мрачным взглядом, и казалось, что еще секунда — и он погонит меня трехэтажным матом, чтобы не путался под ногами. Эти товарищи военные при всех потугах изъясняться высоким штилем в минуты эмоционального подъема легко переходят на доходчивый русский матерный. Но что-то сдерживало его: может, то, что я был приятелем комбрига, может, воспитание не позволяло, хотя на воспитанника института благородных девиц он явно не тянул. Жесткий мужик, без сантиментов. Со страдальческой гримасой на заросшем щетиной лице он пожал протянутую руку и кивнул на топчан — присаживайся покуда, черт тебя подери. Я было начал рассказывать об обещании комбрига отправить меня с оказией в город, но он резко оборвал:
— Забудь. И вообще пока я здесь, то никого из посторонних в бригаде не будет. И тебя тоже.
* * *
Заместитель комбрига не хотел и слушать, чтобы я оказался в Волчанске. Во-первых, без согласования с пресс-центром армии ни один военкор не мог находиться в расположении бригады. Во-вторых, доставлять гумку вообще и медикаменты в частности в Волчанск посторонним дядей не первой свежести никакой надобности нет. В-третьих, судьбу испытывать не стоит. Придет время, и она сама так испытает на излом, что еще и не рад будешь.
Но я был упрям. По-своему упрям, и мое упрямство шло не от характера, а от стыда: сам же вслух сказал, что пойду на агрегатный, причем в присутствии начштаба, комбата разведосов и радистов. Это свидетели, хотя старательно и делали вид, что не слышат нашего разговора. Никто за язык не тянул, а теперь в кусты? В глаза никто ничего не скажет: что с гражданского взять, да к тому же запредельно возрастного, но смотреть будут с долей скрытого превосходства. Во всяком случае я считал, что моя честь требует защиты действием.
Замкомбрига был неумолим. Дежурный проводил меня к машине, крикнул часовому на КПП, чтобы выпустил, попрощался и ушел. Нет, ну так не пойдет! Мы так не договаривались! Я что, за просто так встал в такую рань несусветную и ни свет ни заря приперся сюда, чтобы мне под нос сунул кукиш этот хрен с майорскими звездами? Хоть кровь из носу, но я должен быть в Волчанске, и я там буду!
Я поднял капот и тупо уставился на двигатель, прокручивая варианты. Сцена для ребят на блокпосте строго по Станиславскому. Пусть думают, что у машины какая-то поломка и крупнейший спец мирового автопрома пытается ее ликвидировать. Хотя ко мне они давно привыкли — примелькался уже, выпроводить меня команды они не получали, так что, может, напрасно комедию ломаю?
Рядом резко затормозил «уазик», взбив пыль. Дверца резко распахнулась, и на пружинящий слой рыжей хвои, ковром покрывшей песок, спрыгнул Лешка, комбат разведчиков. Поджарый, с круглой, наголо остриженной головой, рассеченной от виска до затылка шрамом — осколок разрезал шлем, как ножом масло, а заодно и Лешкину черепушку, и пришлось ему полгода проваляться в госпитале. Его лукавая монгольская рожа будто светилась счастьем встречи.
Меня осенило: вот с кем проберусь в город! Господь услышал мои молитвы и послал спасителя в лице комбата. А ведь он знает об обещании комбрига помочь мне пробраться в город! Сегодня мой день, а значит, никто и ничто мне помешать не может.
Конечно, с точки зрения нормального человека идти в город, который разбирают по кирпичику, который задыхается от трупного смрада, который изнывает от жажды, который корчится от боли, — это авантюра, безбашенность, безрассудность и самоубийство. Это только внешне храбрость напоказ, а внутри загнанный под самые пятки страх. Это распирающая гордыня — грех человеческий, страшная сила, всепоглощающая и таящая саморазрушение. Это подавление комплексов, которые мы страшимся показывать — неуверенность, слабость духа, страстное желание покорить окружающих — безотносительно мужчина или женщина, ребенок или старик тем, что у тебя напрочь отсутствует. Хотя нет, это ответственность за свои слова: раз назвался груздем, то полезай в кузов. И вообще в мужчине должен доминировать мужчина, а не размазня.
Это я
