Ведьма - катастрофа и дракон с гномом - Алрия Гримвуд

Наконец все было готово. Ночью, при свете полной луны, которая нарочито ярко светила в окно мастерской (Лина утверждала, что она с ней «договорилась»), они приступили.

Аберрант аккуратно сложил осколки, приготовив тигель со сплавом, который они с Друзиллой создали днём — странным, переливающимся металлом, который на ощупь был тёплым и слегка вибрировал. Друзилла стояла рядом, её пальцы уже покалывало розовыми искорками от волнения.

— Помни, — сказал Аберрант, глядя ей прямо в глаза. — Не сила. Точность. Представь не взрыв, представь тихую музыку. Мелодию, которую он любил. Мелодию тишины.

— А что еще он любил? — прошептала Друзилла.

— Сидеть на полке и смотреть на всех с высока, — ответил Аберрант, и в его голосе прозвучала непривычная нежность. — Думаю, ему нравилась тишина. И чувство превосходства.

Он начал. Его руки засветились знакомым золотистым светом, тем самым, что исцелял хрупкие вещи. Свет окутал осколки, заставляя их мягко парить в воздухе и сближаться. Фарфор начал срастаться по швам, но швы эти были грубыми, безжизненными. Не хватало души.

— Сейчас, — тихо сказал Аберрант, и его голос был напряжённым.

Друзилла закрыла глаза. Она отбросила все мысли о взрывах, о супе, о проваленных экзаменах. Она думала только о том, что Аберрант рассказывал о своём коте. О подарке матери. О единственном друге, кроме гнома, в мире, полном силы и ярости. Она представила себе наглую ухмылку кота, его отбитое ухо, его тихое фарфоровое мурлыканье. И её магия, обычно буйная и непокорная, откликнулась не розовым снопом искр, а тёплым, розовато-золотистым сиянием, которое мягко обволокло фигурку, сливаясь со светом Аберранта.

В этот момент что-то щёлкнуло. Не громко, а так, будто замок открылся.

И тут же, из ниоткуда, возник второй свет — холодный, голубоватый. Он вырвался из другого угла мастерской, где Лина в ритуальном трепете уронила на пол пыль с крыльев мотылька. Свет этот ударил прямо в фигурку кота.

Раздался негромкий хлопок, и из облака света на верстак свалились два кота.

Один — тот самый «Бесстыжий Серафим», с наглой ухмылкой и отбитым ухом. Он тут же отряхнулся, сел и начал вылизывать лапу с видом полнейшего превосходства.

Рядом с ним сидел второй кот. Точная его копия, но с другим выражением мордочки. Его ухмылка казалась скорее виноватой улыбкой, а взгляд был полон беспокойства.

— Ой, — сказал второй кот тоненьким, аристократичным голоском. — Простите, пожалуйста, за беспокойство. Я, кажется, появился тут без приглашения.

Аберрант, Друзилла и Лина застыли в ступоре.

— Два? — сдавленно произнес Аберрант. — Их… два?

— Брат! — воскликнула Лина. — Это же ещё лучше! Теперь у нас есть оригинал и его неудачная копия! Или наоборот, удачная! Мы можем назвать его «Стыдливый Серафим»! Это же золотая жила!

«Бесстыжий Серафим» закончил вылизывать лапу и уставился на своего двойника.

— Ты кто такой? — его голос был низким, хриплым и полным презрения.

— Я… э-э… я, кажется, ты, — запищал второй кот. — Только, видимо, что-то пошло не так. Ой, прости, что дышу в твою сторону.

— Великолепно, — просипел Барнаби с вывески. — Теперь у нас два источника раздражения. Я требую повышения зарплаты. В виде солнечных ванн.

Оригинальный Серафим, не говоря больше ни слова, спрыгнул с верстака и направился к дивану, на котором Аберрант разложил свою единственную хорошую рубашку. Он с явным удовольствием вонзил когти в ткань и начал точить их, издавая ужасающий скрежет.

— ОН ДЕРЕТ РУБАШКУ! — завопил Аберрант.

— Ой-ой-ой! — запищал «Стыдливый Серафим». — Я сейчас всё исправлю! — Он подбежал к дивану и начал лихорадочно пытаться загладить лапками порванные нитки.

— Отлично, — Друзилла опустилась на стул. — Мы не просто восстановили твоего кота. Мы создали его антипода. Доктора Джекила и мистера Хайда в мире фарфоровых котов.

Аберрант смотрел то на одного кота, то на другого. На его лице боролись ужас, ярость и… облегчение. Потому что его «Бесстыжий Серафим» был жив. Настоящий. Со своим скверным характером, который он так ценил. А второго кота он и так полюбит. Можно не сомневаться.

— Ничего, — вдруг сказал он тихо. — Главное — он вернулся. А этого малыша… — он кивнул на «Стыдливого Серафима», который пытался приклеить оторванную пуговицу к рубашке собственной слюной, — мы пристроим. Может, он будет помогать нам.

В этот момент оригинальный Серафим закончил точить когти и уставился на Аберранта своими пустыми глазницами.

— Накорми, — потребовал он хрипло. — Я мёртвым был, стало быть, аппетит повышенный. И молоко должно быть комнатной температуры. Не смей греть. Ненавижу, когда греют. Подыши на него.

Аберрант посмотрел на Друзиллу. Она смотрела на него. И посреди всего этого хаоса — ворчащей вывески, восторженной Лины, дерущего диван кота и его невротичного двойника — они оба не выдержали и рассмеялись. Это был смех облегчения, усталости и чистого, неподдельного безумия их жизни.

— Ладно, Друзилла, — сказал Аберрант, вытирая слезу. — Пойдём, найдём ему молоко. Комнатной температуры. Может, даже подышим на него.

— А я пока приберусь! — запищал «Стыдливый Серафим» и рванул к венику, который отпрянул от него в ужасе.

Жизнь, без сомнения, стала ещё сложнее. Но скучно уже не было.

Глава 16. В которой посланником оказывается не маг, а менеджер по качеству

С появлением еще двух фарфоровых котов жизнь в мастерской обрела новое, сумасшедшее измерение. «Бесстыжий Серафим» утвердил свою власть, заняв самое удобное и высокое место — на полке прямо над верстаком Аберранта, откуда он мог с высока наблюдать за всеми и периодически сбрасывать на голову хозяину мелкие инструменты.

— Он проверяет твою реакцию, — с полной серьёзностью заявила Лина, записывая что-то в свой блокнот. — Это часть его харизмы. Надо добавить это в описание к кукле: «Настоящий Бесстыжий Серафим! Со свисающим с полки хвостом и падающей отверткой!».

«Стыдливый Серафим», которого в итоге прозвали Стеснюлей, пытался загладить каждую пакость своего двойника. Если оригинал царапал дверь, Стеснюля пытался замазать царапины зубной пастой. Если первый воровал сосиски со сковороды, второй приносил обратно с виноватым видом, но уже пережёванные,

Аберрант, к всеобщему удивлению, довольно быстро привык к такому положению вещей. Он даже разговаривал с Бесстыжим Серафимом, как со старым, вредным, но уважаемым компаньоном.

— Слезай с чертежей, — говорил он, не глядя на полку. — Ты мне всю пергаментную плёнку помял.

— Сам слезай, — хрипел в ответ кот и нарочито медленно переворачивался на другой бок, задевая хвостом банку с гвоздями.

Друзилла наблюдала за этим с лёгкой улыбкой. Ей нравилось видеть Аберранта таким домашним. Он всё так же ворчал, но ворчание это стало скорее фоном, привычным