Людовик XIV. Золотая клетка Версаля - Наталия Петровна Таньшина
Версаль стал олицетворением государства как такового. Здесь причудливым образом сочетались труд министров и азартные игры, набожность и распутство, роскошь и грязь. Коридоры и лестницы регулярно приходилось убирать. Бонтан, верный лакей Людовика XIV, возглавлял очистку помещений не только от нечистот, но и от воров и мошенников. Например, наследника престола — дофина — обворовывали дважды, а герцогиню Бургундскую воры не пощадили даже в день свадьбы.
Король Этикет
В лучшие времена Версаля его двором правил господин куда более могущественный, нежели сам король: то был церемониал или этикет. Малейший жест, малейший шаг — все было расписано, как в балете.
Жизнь при дворе протекала по строгому распорядку, установленному королем: Людовик XIV действительно был как солнце, и его окружение всегда знало, где он находится. Но еще важнее было то, что придворные знали, где должны были находиться они. Железный этикет, кажущийся абсурдным, на самом деле был суровой необходимостью: благодаря ему обеспечивались порядок и мирное сосуществование под одной крышей от трех до пяти тысяч человек.
Как отмечал русский историк П. Н. Ардашев (1865–1923), «королевский абсолютизм был возведен Людовиком XIV в своего рода культ, и центром этого нового культа должен был служить двор». Конечно, Король-Солнце был и творцом своего собственного культа, и своим первым поклонником. Но здесь, в Версале, культ короля-полубога творили прежде всего придворные. Если королевский этикет до Людовика XIV отличался простотой, то при новом властителе все изменилось. Король словно перестал быть земным существом. Приблизиться и тем более обратиться к нему стало делом трудным, порой просто невозможным. Дворец превратился в святилище, место божественной литургии. Опьяненный собственным величием и необузданной гордыней, Людовик каждое мгновение своей жизни соизмерял со сложнейшим церемониалом.
Этикет имел целью убедить народ в божественном происхождении королевской власти. Культ Юпитера едва ли выдержит сравнение с культом Людовика. Все, что было связано с его жизнью, должно было служить одной цели: утверждению величия и исключительности монарха. «Грубо ошибаются те, — писал Людовик в «Мемуарах», — которые думают, что это простые церемонии. Народы, над которыми мы царствуем, не умея проникнуть в суть дела, судят по внешности и большей частью соизмеряют свое уважение и послушание с местом и чином... Важно также, чтобы тот, кто управляет один, был так возвышен над остальными, чтобы не было никого другого, с кем его могли бы смешивать и сравнивать». Придворный культ короля был настоящей религией, в которую одинаково верили и поклонники, и сам Людовик XIV. Поэтому для того, чтобы подать королю стакан воды или вина, требовалось не менее пяти человек и четырех поклонов.
Культ королевской личности отражался даже на неодушевленных предметах, осчастливленных более постоянным соприкосновением с ней. Так, проходя через королевскую спальню, все дамы, не исключая принцесс королевского дома, были обязаны делать реверанс перед королевской постелью.
Каждый акт повседневной жизни короля являлся поводом для священнодействия. Пробуждение ото сна и отход ко сну были почти религиозными церемониями, соблюдавшимися ежедневно с точностью хорошего часового механизма. Каждое утро, просыпаясь в половине восьмого, Король-Солнце выпивал чашку чая или бульона, готовясь к утреннему приему посетителей. Это был целый спектакль, разыгрываемый в присутствии petites entrées, особо приближенных, которым дозволялось видеть короля в ночной сорочке. Обычно в число petites entrées входили доктора, слуги и porte-chaise d'affaires — «носитель стула для дел». Этот придворный (чтобы получить такую хлебную должность, ему наверняка пришлось заплатить взятку, равноценную небольшому состоянию) заносил в королевскую спальню богато украшенный стул с отверстием в середине, на котором Людовик сидел, пока парикмахер выпрямлял его утренний парик (чуть менее пышный, чем дневной и вечерний) и брил короля. Тем временем Людовик справлял нужду, после чего доктора осматривали результаты на предмет выявления признаков нездоровья.
Как только церемония оканчивалась, Людовик начинал прием избранной группы придворных — только мужчин, — которым дозволялось наблюдать процесс его одевания. Этой чести удостаивались примерно сто человек, и в спальне, бывало, не протолкнуться, так что карманные кражи часов и кошельков были не редкостью. Как уже отмечалось, жизнь в Версале обходилась недешево, и бедные аристократы не брезговали пополнить свои доходы с помощью ловких рук.
В десять утра Людовик посещал получасовую мессу, во время которой зачастую звучала новая хоровая музыка, написанная для него лучшими композиторами Франции. По пути в часовню и обратно король дотрагивался до больных — им разрешалось войти во дворец, — чтобы они могли ощутить на себе самопровозглашенную целительную силу божественного монарха. Если король принимал лекарство или был нездоров, то приказывал служить обедню в его комнате; он причащался по большим праздникам не менее четырех раз в году и строго соблюдал посты.
Потом следовало двухчасовое совещание с министрами и выслушивание ходатайств тех, кому удалось всеми правдами и неправдами (через уговоры, взятки и постель) добиться аудиенции. Число министров обычно не превышало трех-четырех человек. Принцы крови на заседания не допускались: брат короля, герцог Орлеанский, мог посещать один второстепенный совет, собиравшийся раз в две недели, в то время как дофин не допускался никуда.
Людовик редко отсутствовал на заседаниях Совета. Если это и случалось, то по весьма уважительным причинам: религиозные праздники или болезнь. При приступах ревматизма или подагры король проводил заседания, лежа в постели. Везде, в Сен-Жермен-ан-Ле, в Версале или Трианоне, кабинеты короля были смежными с залом заседаний Совета. Работали до полудня или часу дня. Если дел было много, собирались и во второй половине дня. Государственный совет регулярно собирался по средам, четвергам и воскресеньям. Распорядок дня Людовик установил раз и навсегда до конца жизни. Даже в день смерти жены внука, герцогини Бургундской, король провел заседание Совета, перенеся его на несколько часов.
Ровно в час пополудни королю подавали обед. Король ел один, обычно сидя лицом к окну, выходящему на сады. Тут требуется уточнение: он ел один, а вот следила за процессом огромная толпа зрителей, с вожделением смотревших на то, как король управлялся с неслабым набором блюд. Этот обычай нарушался лишь в пору пребывания короля в армии. Только на торжественные обеды король мог пригласить к своему столу членов семейства; причем принцы оставались во время трапезы в шляпах, тогда
