Blondie. Откровенная история пионеров панк-рока - Дик Портер
Дебби, как это присуще людям ее возраста, старательно искала свое место в мире. Вскоре она вернулась к мечте о карьере исполнительницы. «Я мечтала жить музыкой, а работа “кроликом” только убивала мечту. Желая избавиться от нее, я переехала в квартирку за 75 долларов в месяц. Однажды пришел агент по недвижимости, который управлял всем домом, и предложил мне вообще не платить за аренду, если я буду регулярно с ним, так сказать, “договариваться”. Хорошо помню, как подумала: “Вот дерьмо! Даже не буду с ним связываться!”. Выгоревшая, но полная решимости восстановиться, я собрала вещи и вместе с беременной подружкой переехала на север штата, в Финишию за Вудстоком».
Покинув гнездо наркотической культуры, Дебби продолжила исследовать свою личность в менее хаотичной среде. «Мне захотелось научиться самогипнозу, – рассказывает она. – Я подумала, что, если освою какую-нибудь физическую или ментальную технику, она сможет поддержать меня, поможет снова не сорваться на препараты и окончательно вырваться из этой мышиной возни. Уже потом я поняла, что психоанализ отнимает кучу времени, денег, и, по сути, это те же самые крысиные бега. Так что мне пришлось завязать и с ним».
Дебора прожила в Финишии всего четыре месяца и вернулась домой в Хоторн. «Потребовалось время, чтобы перестроиться. Всплыли прежние проблемы со здоровьем, я сильно прибавила в весе, – вспоминает она. – В 1970 году после Финишии меня вряд ли можно было отличить от моей беременной подруги».
Днем, когда родители уходили на работу, у Дебби освобождалось достаточно времени для самоанализа. «Идея заняться музыкой преследовала меня каждый день, – вспоминает она. – Я постоянно твердила об этом родителям. Мама не возражала, а только советовала: “Будь практичнее”. Я устроилась в спа-салон в Парамусе, делала макияж и проводила уходовые процедуры. Еще возилась с волосами, но на самом деле умела их только подравнивать. Скольким клиентам я испортила жизнь…. Однажды я вызвалась подстричь сестру, но, увидев себя в зеркале, она захотела меня прибить. Ее можно понять – новая прическа напоминала абажур».
В 1971 году Дебби помогла родителям переехать в Куперстаун на севере штата Нью-Йорк, где ее мать открыла сувенирный магазин. В стремлении вновь обрести независимость от родителей, с которыми прожила год, она сняла комнату у дальнобойщика. Его дом находился возле моста Джорджа Вашингтона на джерсийской стороне реки Гудзон в Форт-Ли. Девушка завязала отношения с продавцом автомобилей, который помог ей переехать в другую квартиру. Но пара в основном жила у него. «Внезапно я почувствовала, что готова к такой жизни, с работой и парнем, – вспоминает она. – Но с работой не сложилось, да и с парнем тоже. Мы поняли, что не подходим друг другу, и я съехала в свою квартиру. Окончив школу косметологов, я устроилась на работу в салон красоты подруги из Джерси. Бывший постоянно названивал посреди ночи, чтобы убедиться, что я дома одна. Его собственничество и было основной причиной разрыва».
Итак, Дебби Харри и Крис Стайн стали свидетелями родовых мук и болезней роста андеграундного движения 1960-х, но сами были слишком молоды и неопытны, чтобы играть в нем роли больше второстепенных. Их пути часто пересекались, но судьба в последний момент не давала им встретить друг друга, лишая того короткого контакта, что смог бы высечь искру и зажечь феномен Blondie. Потребовался еще один субкультурный переворот, который смог сблизить их и помочь раскрыться их неординарным и творческим личностям.
* * *
Фурор, который вызвала группа New York Dolls в Центре искусств Мерсера, стал одним из тех редких, волшебных случаев, когда уникальные личности совершенно случайно оказываются в одно и то же время в одном и том же месте. «Порочный гламур», так прекрасно олицетворяемый «куклами» и их экстравагантными последователями, зародился в недрах уже упомянутой Фабрики Энди Уорхола. Собираясь в задней комнате клуба «Max’s», они несколько лет нарушали все мыслимые и немыслимые табу, затрагивая темы, остающиеся запретными на протяжении многих десятилетий.
Недолгий период свободных нравов второй половины 1960-х перевернул представление о моде, поведенческих нормах и допустимом. Новый порядок стал нормой уже к середине 1970-х годов. Немалую роль в раскрепощении нью-йоркских нравов сыграли «Стоунволлские бунты»[27] 1969 года. И хотя они не стали важной вехой на пути к «освобождению», как считают многие, приуменьшать их роль в формировании общественного сознания тоже нельзя.
В 1967 году был отменен закон о запрете продажи алкоголя лицам нетрадиционной ориентации, однако бар «Stonewall Inn» оставался мишенью для полицейских рейдов. Заведение контролировалось мафией и его существование зависело от еженедельных выплат правоохранительным органам. Неудивительно, что рейды на бар были для полиции обычным делом. Из-за просрочки выплаты в июне 1969 года стражи порядка устроили внезапную зачистку, задержав самых эпатажных клиентов. Но вместо того, чтобы разойтись, посетители принялись швырять в полицейских бутылки и другие предметы, попадавшиеся под руку. Конфликт продолжался несколько ночей и перерос в настоящий бунт, став символом новой эры.
Правда, налеты на подобные заведения продолжались еще долгие годы. «Стоунволлский бунт был событием скорее мифологическим, нежели реальным», как выразился журналист Винс Алетти.
Со временем это сообщество примет Blondie, а Дебби станет для него настоящей иконой на много лет вперед. Представители городской сцены (многие из которых нашли себя в Центре искусств Мерсера) восприняли Стоунволлские беспорядки как поворотный момент истории. Отныне выбранный ими образ жизни стал содержать воинственную мотивацию. Нетрадиционный андеграунд перестал быть закрытым, а площадки вроде «Sanctuary» стали местом развития контркультуры, став новой Фабрикой.
Говоря о формировании свободы личности, начало 1970-х можно рассматривать как благотворный результат социальных потрясений 1960-х. Но даже для толерантной части Нью-Йорка Dolls выглядели свыше всякой меры. Сравнимые по уровню влиятельности с The Velvet Underground, «куклы» выражали дух времени в городе, что несколько растерял себя в предыдущее десятилетие. А ведь Гринвич-Виллидж из новаторского, ориентированного на фолк-музыку культурного центра, где гулял уличный музыкант Крис Стейн, на глазах превращался в унылую туристическую тропу, где барды распевали свои унылые авторские песни, изредка вспоминая Дилана. Да, на Бликер-стрит открылся бар «Nobody», известный «дружелюбием к фрикам», но к началу десятилетия прекратили существование многие крупные заведения, в том числе «Steve Paul’s The Scene» и «The Electric Circus», который располагался в бывшем «The Dom» Уорхолла на Сент-Маркс Плейс.
Там, где когда-то виртуозный Джими Хендрикс освещал нью-йоркскую ночь протуберанцами своего музыкального гения, теперь кучковались одноликие посредственности, что тешили свое эго и скучающую толпу заурядными мелодиями. Город должен был вернуться к основам рок-н-ролла, щедро дополненным новаторским духом кричащего эксгибиционизма и декаданса.
