Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Был и другой человек, чье хрупкое здоровье серьезно пошатнулось под гнетом событий конца 1936 года, – Стэнли Болдуин. Поначалу он купался в лучах успеха, испытывая гордость и благодарность. Даже добродушно сетуя, что «по пояс утопает в письмах»[928] с поздравлениями от друзей и сограждан, он втайне наслаждался тем, что казалось триумфальным завершением его премьерского пути. Саймон вторил общему хору: «Скорое разрешение этого хаоса – поразительное свидетельство эффективности нашей формы правления, а Болдуин – выше всяких похвал»[929]. Премьер-министра превозносили все, хотя иные проницательные умы и видели в этом скорее вздох облегчения нации, нежели трезвый политический расчет.
Жена Ллойд Джорджа, Маргарет, писала подруге: «Тори, либералы и лейбористы [единодушно] считают, что Болдуин великолепно справился с ситуацией, и в результате его политический капитал, обесценившийся после его печально известной речи о перевооружении, теперь взлетел до небес. Никогда еще он не был так популярен». Далее в письме она осуждала короля как окруженного «кучей некомпетентных дураков и декадентов», негодовала на «неосмотрительный и вульгарный тон» газет Ротермира и Бивербрука и размышляла, не была ли значительная личная популярность Эдуарда нивелирована обстоятельствами его ухода. Как она выразилась, «речь Болдуина по Биллю была crota[930] до последней степени, и никто, казалось, не счел странным, что об уходящем Короле и его 25-летней службе в качестве Принца Уэльского было сказано так мало, если вообще что-то было сказано»[931]. Таков был всеобъемлющий характер победы Болдуина, что он мог позволить себе легко обойтись без воспоминаний об Эдуарде.
И все же пророчество лорда Доусона – «Вы заплатите за это» – начинало сбываться. По мере того как призрак Гитлера и фашизма неумолимо обретал плоть, на Болдуина посыпались обвинения в самодовольстве и преступном бездействии, пока Европа стояла на пороге огненной бури. Он оставался у руля до коронации Георга VI, окончательно сложив полномочия 27 мая и уступив кресло Невиллу Чемберлену. Дальнейшее известно – и именно оно бросило зловещую тень на послевоенную репутацию Болдуина, тень, что не рассеялась и поныне, хотя клеймо «виновного» со временем и уступило место более взвешенным оценкам его государственной деятельности.
Его заклятый враг, Бивербрук, писал австралийскому сенатору Р. Д. Эллиотту вскоре после отречения, 15 декабря 1936 года. В письме он сменил тон с воинственного на более меланхоличный. Жалуясь, что «оказался на непопулярной и проигравшей стороне», он кратко сформулировал свою точку зрения: «Я считаю, что король Эдуард вовсе не должен был уходить. Я придерживался – и до сих пор придерживаюсь – мнения, что если бы правительство отнеслось к нему с сочувствием и решительно затянуло решение вопроса всеми способами, у нас был бы хороший шанс избежать брака, фатального для его положения на Троне». Не без лукавства он намекнул, что его газеты предлагали взвешенную поддержку морганатическому браку, но их усилия были сведены на нет общественным мнением, подогреваемым экономическими трудностями. «Могущественные финансовые круги, – писал он, – ополчились против Короля и требовали скорейшей развязки».
За всей своей бравадой издательский магнат скрывал глубокое разочарование. Он бросил на кон свою репутацию и ресурсы, поставив их на службу дерзкому, новаторскому, хотя и невиданному в английской истории замыслу – созданию «Королевской партии», свободной от уз парламента и общественного контроля. Но затея провалилась, и он знал: второго такого шанса судьба не предоставит. Он сетовал Эллиотту, что «дело Короля вели не лучшим образом», но возлагал вину и на самого Эдуарда, упрекая его в том, что тот был «часто нерешителен и колебался», хотя в итоге лишь развел руками: «Ну, теперь все позади»[932].
Теперь же, стремясь к власти, он был вынужден искать пути вхождения в существующее правительство. И здесь он преуспел. В годы Второй мировой он занимал посты министра авиапромышленности и министра снабжения, дослужившись до лорда-хранителя печати. Лишь провал Черчилля на выборах 1945 года, которому он не смог воспрепятствовать, напомнил ему о горечи поражения. В порыве, не лишенном упрямства, он отказался от британского гражданства, порвал с консерваторами и занялся благотворительностью. В канадском Фредериктоне вскоре появились Художественная галерея, Отель и Каток имени Бивербрука. Учитывая его любовь к опасным играм на тонком льду, последнее пожертвование выглядит весьма символично.
Черчилль же тем временем дорого заплатил за свои злополучные вылазки на поле битвы отречения. Возможно, ему следовало внять совету жены Клементины; их дочь Мэри позже скажет: «Мать предвидела, что его заступничество за Короля повредит его политической карьере… Заняв столь громкую позицию в деле отречения, он вновь растерял многое из того, что с таким трудом приобрел. Она видела это предельно ясно, в отличие от него: великолепный пример того, как ее суждение оказалось абсолютно точным и верным».
И все же он оставался непоколебимо верен, написав Эдуарду спустя несколько дней после отречения с присущим ему пылом. Он заверил герцога, что «по всем отчетам, трансляция прошла успешно, и во всем мире люди были глубоко тронуты; миллионы плакали», и что «совсем иной была реакция на выступление Архиепископа Кентерберийского в воскресенье вечером. На него обрушилась настоящая буря гнева за его нерыцарские слова о бывшем короле. Даже те, кто был крайне враждебен к вашей позиции, поменяли курс и нашли утешение, осуждая Архиепископа». Он добавил: «Здесь к вам огромное сочувствие и добрая воля, и многие люди просто ошеломлены… Новое правление началось очень гладко. Король показался мне очень встревоженным и напряженным, но ему все помогают, как вы бы сами того пожелали»[933]. Сам же Черчилль, вероятно, уже представлял себе тихую пенсию в Чартвелле, с местом в палате лордов и обедами в Карлтон-клубе, но ход событий зачастую обманывает даже самые уверенные расчеты.
И конечно же, герцог Виндзорский и Уоллис Симпсон продолжали жить своей жизнью. Томми Ласселс в письме Доусону от 13 декабря выразил мнение многих, написав: «Эдуард VIII был, по сути, подменышем, с тремя основными характеристиками подменышей – без души, без нравственного стержня, но с огромным личным обаянием. Главной внешней причиной его падения было то, что публика во всем мире любила его слишком сильно и крайне неразумно. Никогда прежде в истории никого не превозносили с таким раболепием, как это современное Stupor Mundi[934], и как результат – в нем укоренилось несокрушимое убеждение, что ему все сойдет с рук». Предупредив об опасностях, которые теперь грозили юным принцессам, неожиданно оказавшимся в центре внимания, Ласселс заключил: «Во всей этой скорбной истории единственная причина
