Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
«Во тьме он покинул эти берега». Этими словами Лэнг обратился к нации вскоре после того, как записал в дневнике: «царствование короля Эдуарда завершилось жалко и бесславно»[903]. Весь период кризиса он усердно собирал компромат на Эдуарда, находя подтверждения его юношескому пристрастию к выпивке и нетрадиционным сексуальным связям. Лэнг никогда не питал к королю личной симпатии, отметив еще при ранней встрече: «Ясно было, что он мало знает о Церкви и, боюсь, мало ей интересуется», хотя и признавал его «приятность и кажущуюся сердечность»[904]. Архиепископ пытался исполнять свой долг, но после 21 июля 1936 года они не виделись и не говорили. Позже Лэнг писал: «Шли месяцы, его связь с миссис Симпсон становилась все скандальнее, и мысль, что мне предстоит его короновать, лежала на мне тяжким грузом. Я даже сомневался, смогу ли я на это пойти»[905].
Лэнг встал на сторону Хардинга и Доусона, активно убеждая Эдуарда отречься и уйти от дел. При этом он тщательно избегал публичности, но поддерживал тесную связь с Болдуином, держа руку на пульсе всех событий и слухов. Он молчал во время кризиса, не делая заявлений и не высказывая мнений, но, как только все разрешилось, решил, что настал его час – час обратиться к нации с проповедью и продемонстрировать свои взвешенные и беспристрастные взгляды, как и подобает служителю Божьему.
Сегодня практически все согласны, что выступление Лэнга было ужасной ошибкой. Зиглер называет это «любопытной оплошностью, ему не свойственной»[906]. В момент, когда Эдуарда старались представить в лучшем свете, архиепископ начал свое обращение со сравнения его отъезда с бегством Якова II[907], а затем обрушился на «странную и печальную» причину отречения, из-за которой «он обманул надежды и предал доверие». Не пощадил он и Уоллис – «еще страннее и печальнее, что в поисках счастья он пошел по пути, противному христианским устоям брака». Но главным просчетом стала атака на друзей и советников Эдуарда, названных им «кругом, чьи нормы и жизнь чужды лучшим традициям народа». Лэнг открыто их критиковал – «сегодня их осудила Нация», – и оправдывался тем, что «был обязан [сказать это] из любви к честности и правде».
И пусть в речи нашлось место и общепринятым вещам, вроде похвалы королеве Марии и Георгу VI, скандал разразился именно из-за нападок на Эдуарда и его окружение. Неожиданно для себя Лэнг задел таких людей, как Куперы, лорд Маунтбеттен и Монктон, которые не оценили обрушившейся на них клеветы. Болдуин, правда, написал архиепископу письмо поддержки, уверяя, что тот «сказал именно то, что требовалось, и … именно то, что и надлежало сказать»[908], Монктон с понятным раздражением писал Томми Дагдейлу: «Признаться, мне не доставили удовольствия дошедшие до меня толки, приписывающие упрек Архиепископа и мне… Если человек сознательно обращается к миллионам и неосторожно бросает слова, нацеленные на некую неопределенную группу, он должен понимать, что ранит многих, кого предпочел бы не задевать»[909].
Последствия трансляции не заставили себя ждать: Лэнг получил сотни писем – «многие весьма одобрительные, но большинство – оскорбительные и даже бранные»[910], – по свидетельству его секретаря. В народе, скорбевшем о потере харизматичного короля и с тревогой ожидавшем правления Георга, росло подозрение, что архиепископ руководствовался не примирением, а личной местью и нехристианскими мотивами. И хотя сам Лэнг представлял свою «трудную задачу» как шаг, за которым он «вполне ожидал… потока брани»[911], даже он был потрясен, став мишенью язвительной сатиры Джеральда Буллетта:
Милорд Архиепископ, ну и брюзга же вы!
Когда повержен враг, как смелы вы!
Как милосердья христианского в вас мало!
Вы, Лэнг, свинья, архиханжа Кентерберийский![912]
«Свинья» продолжала питать вражду к Эдуарду, отказывая ему в какой-либо официальной церемонии для его последующей свадьбы с Уоллис и продолжая нелестно сравнивать его с братом на протяжении всего своего служения. Однако в частных беседах он все же признавал, что перегнул палку и неверно считал пульс нации. Он писал Уигрэму 23 декабря: «Я понимаю, какую боль должны причинять его матери и семье постоянные упоминания бедного короля Эдуарда. Я считал, что то, что я сказал, было необходимо, но надеялся, что это будет конец, и не осознавал, что они возмутились моими немногими словами… В любом случае, чтобы проявить всяческую тактичность к Королевской семье… Я сегодня отправил короткую записку всем епископам, предлагая, что достаточно уже сказано подобного и что было бы хорошо воздержаться от дальнейших прямых ссылок на поведение короля Эдуарда или печальные обстоятельства его отречения»[913]. Даже те, кто не одобрял поступка герцога, все же считали, что в публичном нападении Лэнга на человека, неспособного защитить себя, было что-то в корне неспортивное, и дискуссии об этой речи омрачали его пребывание на посту архиепископа Кентерберийского до самой отставки в 1942 году.
Для других, однако, завершение кризиса отречения стало более радостным событием, принеся с собой и катарсическое облегчение. Как писал Саймон либеральному политику леди Хильде Карри после его окончания, «какие ужасные десять дней остались позади; потребовался бы Эсхил, чтобы описать трагедию того, что я вчера в палате общин назвал этими непостижимыми движениями человеческой души»[914]. Ванситтарт же, незадолго до Рождества, с восторгом писал Уигрэму, что отречение Эдуарда развеяло все подозрения о связях между монархией и Гитлером: «Произошедшее рассматривается в Германии как удар по “фюрер-принципу”[915], который, как полагали, должен был укрепиться благодаря этому браку. В Берлине царит смятение по поводу исхода этого дела, и в некоторых верхах исход дела приписывают большевистским козням против возможности установления здесь фюрерской коалиции!»
Со смесью недоверия и облегчения Ванситтарт подытожил: «Кажется почти невероятным, что серьезные люди могли поверить, будто намечающийся брак приведет к установлению “фюрер-принципа” в Англии и тем самым обеспечит немецкое влияние на нашу внешнюю политику. Но вот так оно и есть; и факт неоспорим – хотя не удивлюсь, если некоторые из более здравомыслящих немцев постарше тоже
