Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Секретный меморандум, составленный вскоре после отречения государственным служащим Ормом Сарджентом, встревоженным возвышением Гитлера, пролил свет на истинную цену связи Эдуарда и Риббентропа. Сарджент с сарказмом отвергал заявленные Риббентропом причины ухода короля («Настоящими причинами недавнего кризиса были не те конституционные и моральные соображения, что были объявлены публично. Напротив, подлинный мотив мистера Болдуина был чисто политическим, а именно – сокрушить те германофильские силы, что действовали через миссис Симпсон и бывшего Короля, дабы изменить нынешнюю британскую политику и добиться англо-германского согласия»), указывая, что немецкий посол по глупости своей «построил всю свою стратегию на той роли, которую миссис Симпсон должна была сыграть в англо-германских делах».
Теперь Сарджент понимал, что звезда Риббентропа закатилась; он писал, что «исчезновение [Уоллис] совершенно сбило его с толку, и теперь он взирал на будущее с немалой тревогой, опасаясь… что новый Король будет довольствоваться следованием политике Министерства иностранных дел». Гитлер же тем временем, по слухам, был «глубоко огорчен таким поворотом событий в этой стране, ибо видел в бывшем Короле родственную душу, человека, постигшего фюрер-принцип и готового привить его на британской почве»[918]. Вздох заслуженного облегчения Сарджента, радующегося предотвращенной катастрофе, был почти ощутим между строк.
Теперь для «Фирмы» – так прозвали королевскую семью – жизнь возвращалась в привычное русло. Восшествие на престол Георга VI было провозглашено в субботу, 12 декабря, и он тут же принялся восстанавливать в стране атмосферу стабильности и незыблемости традиций. В кратком письме, отправленном Эдуарду 16 декабря, королева Мария признавала: «Тот пятничный вечер стал страшным испытанием для всех нас, горем расставания с тобой», но тут же выражала облегчение: «все было обставлено столь достойно, что жизнь начинает входить в колею после того ужасного потрясения; в любой другой стране вспыхнули бы беспорядки, слава богу, люди не потеряли головы». Но вот уже повседневность вступала в свои права: в Сандрингеме ждали скачки, а нового монарха – дела правления. Завершала она письмо фразой, звучащей, возможно, с непреднамеренной иронией: «Надеюсь и думаю, что люди тебя не тревожат»[919].
Неожиданно для Хардинга и его жены ему предложили сохранить пост личного секретаря короля. В письме Доусону, где он с признательностью благодарил того за содействие во время кризиса, Хардинг размышлял: «В конечном итоге, Империя, я верю, лишь выиграла от этой демонстрации единства… Здесь, в [Букингемском дворце], словно тихая гавань после бедлама последних месяцев»[920]. И хотя Хелен писала, что «мы считали естественным, что Георг VI назначит кого-то из своих людей… преемником моего мужа», и оба полагали, что ему позволят тихо уйти в отставку, Хардинг с большой радостью согласился остаться.
Хелен умолчала об этом, но всем была известна вопиющая неверность Хардинга Эдуарду VIII (чье изгнание он считал «трагичным, но заслуженным»)[921], поэтому пришлось идти на компромисс. Он ушел в трехмесячный отпуск, а в начале февраля 1937 года получил рыцарское звание. Его жена назвала это «приятным жестом нового монарха», но не удержалась и процитировала телеграмму друга, возможно, выдавшую истинные чувства – и ее, и Алека: «ПОЗДРАВЛЯЮ ОТ ВСЕГО СЕРДЦА А ДАТЬ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ГЕРЦОГСТВО»[922].
Хардинг демонстрировал показную преданность Георгу VI вплоть до своей отставки в 1943 году[923], официально – по состоянию здоровья. Позже он писал о нем, что величайшими его достоинствами были «мужество, скромность и упорство», а сила его как короля подкреплялась «счастливым семейным очагом, столь милым сердцу большинства англичан; ибо англичане любят – и даже ожидают – видеть в своих лидерах те добродетели, которые сами не всегда готовы взращивать». Сравнение с предшественником читалось между строк, но Хелен вонзила нож еще глубже, написав даже в 1967 году: «Герцог Виндзорский в последнее время предстает перед публикой в благостном образе стареющего добродушного дядюшки. Мы все стареем, и мне жаль, что и к нему с возрастом приходят недуги… Самому человеку… можно сочувствовать, но не его трудам»[924]. Впечатляющий рекорд – 30 лет непримиримой вражды; ее супруг продержался лишь четверть века, скончавшись в 1960-м.
Новый король щедро раздавал награды, но самой первой и, пожалуй, самой значимой стало пожалование рыцарского звания Уолтеру Монктону. Юрист прибыл на Пикадилли, 145, почти сразу после восшествия Георга на престол, уже дав согласие остаться генеральным атторнеем герцогства Корнуолл. Его проводили в небольшую комнату на втором этаже. Там они с королем беседовали минут десять, и Георг особо подчеркнул, что рассчитывает на Монктона как на неформального советника и друга, как это было и при Эдуарде. Затем, без всякой королевской пышности и церемоний, он указал на желтую скамеечку для ног в углу: «Она нам пригодится». С легким недоумением Монктон выдвинул ее. Его попросили преклонить колени, после чего новый король извлек церемониальный меч и легко коснулся им его плеча. Когда Монктон начал подниматься, Георг остановил его: «Нет, я еще не закончил» – и коснулся другого плеча. Завершив ритуал, король рассмеялся и с обезоруживающей простотой сказал: «Ну, Уолтер, не слишком ловко у нас вышло, но ведь мы оба делали это впервые». Монктон позже заметит: «Каково бы ни было значение этого момента, я думаю, я был единственным человеком, когда-либо посвященным там в рыцари»[925].
В годы правления Георга сэр Уолтер стал для него поистине незаменимым другом, особенно в щекотливых финансовых делах, связанных с герцогом Виндзорским. Как он сам писал, «я делал все, что было в моих силах, чтобы служить мостом между ними в этом вопросе, и в конце концов, после долгих месяцев тревог, дело было благополучно разрешено». Будучи прирожденным дипломатом, он скрыл от посторонних глаз все стыдные детали переговоров и атмосферу взаимной неприязни, отметив в личных записках, что «нет никакой пользы в детальном изложении этой истории»[926].
Пикок писал после завершения кризиса: «Монктон… был великолепен от начала и до конца. [Он] всегда давал мудрые советы… [был] неутомим… Король очень [его] ценил… и [он] говорил с ним с великой прямотой и мужеством, когда того требовали обстоятельства». Однако Пикок добавил и тревожную ноту, заметив, что «такая работа могла бы свести в могилу кого угодно», хотя тут же и оговорился, что Монктон «никогда не давал сбоя». Монктон сделал блестящую карьеру на государственной службе, став министром труда, а затем министром обороны, но заветный пост лорда главного судьи так и остался для него недосягаемой вершиной. Он с огромным достоинством исполнял бесчисленные обязанности, возглавляя, среди прочего, Мидленд-банк и Мэрилебонский крикетный клуб. Однако во второй половине жизни он был заметно изнеможден и истощен – напряжение
