Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Эфир открыл сам Рейт, объявив: «Это Виндзорский замок. Его Королевское Высочество принц Эдуард», – после чего удалился. Эдуард, ощущая тяжесть момента, неловко повел ногой и стукнул ботинком по ножке стола, издав громкий звук, озадачивший миллионы радиослушателей. Поползла даже нелепая догадка, будто это Рейт с презрением хлопнул дверью. Монктон чувствовал, что начало речи было «несколько нервным», ведь Эдуард возвращался ко многому из того обращения, что ему запретили произнести ранее, но постепенно он обрел уверенность. Та же прямота («Наконец-то я могу сказать несколько слов от себя»), та же признательность аудитории («Ко мне относились с величайшей добротой все классы, где бы я ни жил или путешествовал по всей Империи… за это я очень благодарен») и та же, пусть и кажущаяся, откровенность. Он подчеркнул: «Я хочу, чтобы вы знали, что решение, принятое мною, было моим и только моим», и что «другой человек, имеющий к этому самое непосредственное отношение, до последнего пытался убедить меня избрать иной путь». Он завершил, присягнув на верность новому Георгу VI, и произнес, «почти выкрикнув»: «Боже, храни Короля!»[885]. Закончив, он встал, оперся рукой о плечо Монктона и, сознательно или нет делая отсылку к Диккенсу, сказал: «Уолтер, грядущее мое куда прекрасней».
Эдуард счел трансляцию успешной. Возвращаясь к семье под приветственные крики толпы, собравшейся неподалеку, он ощутил, что «сказанное в какой-то мере разрядило напряжение [между ними]»[886]. Монктон был с ним согласен: «Его уверенность крепла [вместе] с силой голоса… Не знаю, как это звучало для миллионов слушателей там, снаружи, но здесь, в этой маленькой комнате, это была очень трогательная речь». И их мнение, по большей части, разделяла вся нация. Черчилль, слушая трансляцию в Чартвелле, не мог сдержать слез, а Бивербрук провозгласил ее «триумфом природного и искреннего красноречия». Многие, внимавшие ему в пабах и у домашних очагов, были глубоко растроганы, и по всей стране люди стихийно запевали национальный гимн.
Те, кто был более тесно вовлечен в кризис, были менее щедры на похвалу, хотя Доусон и писал, что речь была «оч. корректной и довольно трогательной»[887]. Хелен Хардинг, хотя и сама плакала, написала в дневнике, что ее муж и друзья «[сочли] речь очень вульгарной»[888] (Алек назвал ее «прискорбной»). Чипс Ченнон, признав, что «это было мужественное, искреннее прощание», заставившее его прослезиться и прошептать молитву, быстро вернулся к игре в бридж. Уоллис тем временем слушала речь по радио, лежа на диване и закрыв лицо руками, чтобы присутствующие не видели ее слез. После того как Эдуард закончил говорить, «я долго лежала, прежде чем смогла достаточно овладеть собой, чтобы пройти через дом и подняться наверх в свою комнату»[889].
Настал час отъезда Эдуарда. Никто не произносил слова «изгнание», но оно витало в воздухе. Прощание с семьей прошло без неожиданностей, именно так, как и можно было ожидать. Королева Мария, по свидетельству Монктона, была «безмолвна, недвижима и вела себя по-королевски», а также «поразительно мужественна»[890]. Лишь герцог Кентский на миг поддался чувствам, воскликнув: «Это невозможно! Этого не может быть!»[891]. Остальные сохраняли внешнее спокойствие, говоря о чем угодно, только не о случившемся. Когда пришло время прощания двух королей – нового и бывшего, – они поцеловались, Эдуард поклонился Георгу как монарху, и, что важно, «они расстались как масоны», подчеркнув связь, лежащую глубже родственных или государственных уз, хотя сомнительно, чтобы Эдуард следовал масонским принципам когда-либо еще. Георг сдержал свои эмоции, но на поклон брата коротко возразил. Новый герцог Виндзорский беззаботно отмахнулся: «Все в порядке, старина. Нужно с самого начала действовать правильно»[892].
В половине двенадцатого вечера Монктон и Эдуард отправились в путь, в Портсмут, сопровождаемые детективом герцога Дэвидом Сторриером и верным псом Слиппером. На смену драме и пафосу минувших дней и недель пришло странное, почти призрачное затишье. Двое мужчин вели неспешный разговор – о том, что их связывало, о былом, об оксфордской юности и общих знакомых. Монктон писал: «Он говорил совершенно просто и естественно о прошлом и о тех ассоциациях, что вызывали проезжаемые места, но прежде всего – о своей матери и о ее неизменной доброте к нему»[893].
Наконец, с опозданием, они достигли доков. Эдуард, то ли подстегиваемый нервным возбуждением, то ли охваченный трепетом, медлил с отъездом, блуждая по верфи и с восторгом демонстрируя Монктону корабли, среди которых были и «Виктори» (Victory), и «Корейджес» (Courageous). Ирония этого несоответствия – названий кораблей и его положения – осталась незамеченной обоими. В конце концов, от затянувшейся экскурсии Монктона избавил адмирал сэр Уильям Фишер, главнокомандующий флотом, проводивший Эдуарда на борт «Фьюри». Фишер, предусмотрительно распорядившийся о присутствии медиков на случай, если герцог окажется в состоянии перевозбуждения или смятения, с облегчением отметил, что, несмотря на явную усталость, «его манеры не выдавали изнеможения, голос звучал живо, и я чувствовал облегчение от его нормального состояния»[894]. Растроганный до слез, Фишер простился с ним, но Эдуард лишь бросил: «О, это не прощание». Монктон, Годфри Томас и другие приготовились проводить его. Момент был печальным, но и утомительным. Герцог мало пекся о чувствах окружающих и, казалось, почти наслаждался происходящим.
Корабль отчалил лишь в 2 часа ночи, но Эдуард, к тому времени уже активно подкреплявшийся бренди, настоял на том, чтобы поделиться рассказами о последних неделях с изнуренными моряками, которым пришлось выслушивать бывшего короля посменно. Когда же, наконец, запас его историй иссяк, он изъявил желание отправить несколько благодарственных сообщений, а уж затем – задуматься, что ждет его впереди. Как он позже писал, «если было тяжело отказаться от трона, то еще тяжелее было отказаться от своей страны. Теперь я знал, что безвозвратно одинок. Мосты позади меня были сожжены». Он мог извлечь лишь одно утешение из своих действий: что «любовь восторжествовала над требованиями политики»[895]. Тот факт, что его чувства к Уоллис разрушили его семью, обрекли напуганного брата на участь, которой тот никогда не желал, и едва не ввергли страну в беспрецедентный конституционный кризис, остался за скобками его размышлений.
Возможно, самым значительным посланием, написанным им той ночью, было письмо к матери. Как и прежде, он словно не осознавал, в какое мучительное положение ее поставил. Вновь благодаря ее за «нежность», он писал: «Мне понравились наши последние минуты вместе и то, что наконец удалось упомянуть дорогого папу в нашем разговоре. Мы были столь непохожи во многом, и все же
