Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Болдуин остался доволен заявлением, и оно было опубликовано в газетах на следующий день. Он также был рад получить написанное от руки письмо от королевы Марии. Она благодарила его за «замечательную речь» и «то, как по-доброму вы отозвались о Короле», добавляя, что его слова «оказали на людей успокаивающее влияние и очень помогли всем встретить грядущее с верой и мужеством»[871]. Завершалось письмо сочувственным постскриптумом: «Полагаю, вы, должно быть, ужасно утомлены». Если бы Болдуин ответил, можно вообразить его реплику: «Да, как и вся нация».
Но более всех в утешении нуждался новый король. Пока Эдуард наслаждался эйфорией свободы, его брат был парализован ужасом. 11 декабря он называл «тем страшным днем», и, даже погрузившись в дела – организацию Совета по восшествию на престол, улаживание вопросов титула и финансов Эдуарда – он не мог примириться со своей новой участью. В своих воспоминаниях о том времени он с удивлением отметил, что, когда он прибыл в Форт в тот день: «Все слуги Д. называли меня Его Величеством». В тот же миг стало ясно: Георг VI, как его станут называть, будет монархом совсем иного склада, нежели его брат. Сама мысль, что какая-нибудь скандальная дама вроде Эмеральд Кунард могла бы позволить себе назвать его «Божественным Величеством», казалась невероятной, даже комичной.
Последний вечер нового короля и Эдуарда, проведенный вместе, был исполнен странной неловкости. Принц был занят сборами вещей перед ночным отъездом, и, когда Берти нерешительно вошел в его спальню, ему пришлось освободить место на диване. Эдуард видел, что брат напуган; как он позже напишет, искусно смягчая формулировки: «Застенчивый и замкнутый по природе, он инстинктивно избегал той бурной светской жизни, которую я вел с определенным увлечением». Они говорили «с откровенностью, напомнившей безмятежное товарищество юности», и Берти смирно рассказывал о своем страхе перед ответственностью, возложенной на него действиями брата. И хотя Эдуард осознавал, что «момент, казалось, требовал символического жеста, передачи власти», он лишь бесхитростно бросил новому королю: «Ты справишься, это совсем не сложно. Ты все знаешь, и ты почти победил то легкое заикание, что так мешало тебе раньше». Куда честнее было бы признать: «Я устал, теперь это твоя ноша. И ни за что на свете я бы не хотел оказаться в твоей шкуре».
Теперь уже бывший монарх, возможно, провел часть своего последнего дня, погрузившись в чтение писем, полных сочувствия и сожаления. Если прочесть их все – как теперь это возможно по особому запросу в Королевских архивах Виндзора, – они обрушиваются на читателя лавиной эмоций. Корреспонденты, будь то друзья, недруги или льстецы, использовали последнюю возможность донести до него свои мысли. Его кузина Алиса, герцогиня Глостерская, писала: «Хочу, чтобы ты знал, как глубоко мое горе и как я сострадаю тебе, оказавшемуся перед столь чудовищным выбором – пусть же твое решение выведет тебя наконец из этой трагедии к тому счастью, которого ты так жаждал… Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы я притворялась, будто одобряю все это печальное дело, но ты всегда можешь рассчитывать на мою любящую, пусть и скорбную, поддержку. Любовь к тебе – не та, что меняется, когда находит перемену… Мы всегда будем рядом, если понадобимся тебе»[872]. Герцогиня Йоркская писала, превозмогая болезнь: «Мне так горько, что я не могу приехать в Ройал-Лодж… так как я очень хотела увидеть тебя перед отъездом и сказать “Храни тебя Бог” от всего сердца. Мы все подавлены горем и можем лишь молиться, чтобы ты обрел счастье в своей новой жизни. Я часто думаю о былых днях и о том, как ты помогал Берти и мне в первые годы нашего брака – я всегда буду упоминать тебя в своих молитвах и благословлять»[873].
Лейтмотивом этих посланий снова и снова становились личная порядочность Эдуарда, его доброта и сочувствие, а также шок от его ухода, смешанный с искренней, глубокой скорбью, словно из самого сердца страны вырвали нечто незаменимое. Эти письма служат весомым противовесом мнению тех, кто, подобно Хардингу, отказывался видеть в нем что-либо, кроме эгоизма, – даже если порой за выраженными чувствами угадывался скорее долг, нежели искренняя привязанность, как в благословении Хелен Хардинг: «Невозможно… забыть ту безмерную доброту, которой вы нас одарили – и я благодарна… Один лондонский шофер… говоря о миссис Симпсон, заметил: “Она, должно быть, совершенно особенная, раз он пошел на такое”. Надеюсь ради вас – сэр, – что этот человек был прав и что ваше будущее будет счастливым и безоблачным»[874].
Куда более показательным было глубоко личное, исполненное боли письмо Виолетты, герцогини Ратлендской: «Я была вашей безмолвной почитательницей с той самой поры, как впервые увидела вас двухмесячным крохой, – и все эти годы вы были нашим принцем-героем. Я помню вас мальчиком, смотревшим крикет в Лордсе с моим мужем… и какой поразительной была ваша чуткость и забота о пострадавшем мальчике – ваше искреннее желание узнать, поправился ли он. Мы все плачем, моя семья и я – а Диана [Купер] просто не может остановиться! Какая трагедия – нам кажется, мы никогда больше не будем счастливы. Но, быть может, вы будете – какое это будет блаженство – больше не нужно так тяжело работать»[875].
Ее дочь вторила этим настроениям с огромной трогательностью. Память о долгих годах знакомства наполняла ее слова, когда она писала: «Моя непоколебимая вера в вас говорит мне, что вы сделали то, что считали правильным, – и, возможно, история подтвердит вашу правоту, – но я не могу удержаться от слез. Мне будет ужасно недоставать вашей грации, вашей “изюминки”, вашей необычности и вашего сердечного отношения к Даффу и ко мне. Я буду молиться о вашем счастье, а также о вашем возвращении к тем, кто так вас любит, и в Форт, который вы так любите. Всегда, сэр, к вашим услугам, Диана К.»[876]. Послание ее мужа было более сдержанным в словах, но не в чувствах. Он написал кратко: «Надеюсь, вы позволите мне в этот несчастный день выразить слова глубокой благодарности за великую доброту, которую вы всегда ко мне проявляли. Могу
