Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Именно Диана коснулась той грани личности Эдуарда, что часто ускользала – и ускользает – от внимания летописцев его жизни и правления. При всем его самолюбовании и инфантильности, его неповторимый стиль и своеобычность были качествами, редкими для венценосной особы, – качествами, что могли обернуться как благом, так и злом. Он обладал даром располагать к себе людей, пусть чаще тех, кому не довелось наблюдать вблизи его мелочность и непостоянство, хотя порой даже очевидцы оставались ему верны. Одной из таких была его прежняя возлюбленная Гвендолин «Путс» Фрэнсис, ставшая женой его конюшего майора Хамфри Батлера. В письме, полном искреннего чувства, она изливала душу: «Для меня физически немыслимо не проститься с вами. Я так отчаянно жаждала поговорить с вами или увидеться хоть на миг, но понимала, что наше безмерное отчаяние и печаль лишь усугубят ваше великое горе. Да обретете вы счастье, и да благословит вас Бог, дорогой – Всегда преданная, Путс»[878]. Трудно вообразить, чтобы Уоллис излила на бумагу нечто столь же пылкое. Но Эдуард сделал свой выбор, и его неминуемый отъезд обещал стать невосполнимой потерей для Англии.
Финальное обращение к нации назначили на 10 вечера, после чего Эдуарду предстояла дорога в Портсмут, а оттуда – на эсминце «Фьюри» (Fury) во Францию. В некоторой суете определились с его будущим титулом – остановились на герцоге Виндзорском, отдавая дань уважения принятой фамилии, да и Эдуарду звучание пришлось по душе. Решили и вопрос представления во время эфира. Сэр Джон Рейт, ответственный за трансляцию, предложил новому королю именовать предшественника «мистером Эдвардом Виндзором», но эту мысль отвергли сразу. Вместо этого его представят как «Его Королевское Высочество принц Эдуард», что обеспечивало ему необходимую толику королевского достоинства.
Прежде чем обратиться к нации, Эдуард сосредоточился на насущных задачах. Одной из главных было убедиться в приемлемости текста обращения. Его мать советовала отказаться от выступления («Не считаешь ли ты, что, поскольку [Болдуин] сказал все, что можно было сказать, и объяснил все ваши разногласия, тебе теперь нет необходимости выступать сегодня вечером, ты ведь очень устал… Ты мог бы избавить себя от этого дополнительного напряжения и эмоций – пожалуйста, прислушайся к моему совету»), но ее сын, как обычно, проигнорировал ее совет. Герцога задел за живое совет Монктона: Болдуин будет рад упоминанию его неизменной доброты к бывшему королю; «Вот это да!» – процедил он, все еще кипя от гнева из-за того, что Болдуин накануне не удостоил Уоллис ни единым словом в своей речи, которую Эдуард язвительно окрестил «автобиографическим триумфом под личиной проповеди об ошибках Короля». И все же, «решив не мелочиться в последнюю минуту»[879], он уступил просьбе.
Этим и объясняется, почему в обращении, может быть, не вполне искренне было заявлено: «министры Короны, и в частности мистер Болдуин, премьер-министр, всегда относились ко мне со всем вниманием… Между мной и ими, и между мной и парламентом никогда не было никаких конституционных разногласий». Зная, что его действия едва не привели к краху правительства или созданию неизбранной и неподотчетной «Королевской партии», обитатели Уайтхолла, слушая это приукрашивание действительности, наверняка удивленно поднимали брови и роняли стаканы с бренди. Но время для взаимных упреков миновало.
Перед отъездом Эдуард простился со слугами в Форте. В мемуарах он, похоже, больше думал о своем псе Слиппере, чем о людях, верно служивших ему годами. И прощание это было далеко не гладким. Фред Смит, служивший ему с 1908 года, не сдержал гнева и закричал: «Имя ваше – грязь! Г! Р! Язь!» Эдуард попытался его успокоить: «О Фредерик, прошу вас, не надо. Мы так давно знакомы», но понял, что гнев Смита разделяют и другие слуги. Чувствуя себя преданными, они находили отговорки, чтобы не следовать за ним в изгнание. Позже он жаловался королеве Марии на их «поразительную неверность»: «Не знаю и не интересуюсь их причинами, но никогда не забуду, как они бросили меня в час нужды»[880].
Он также позвонил Уоллис, подавленной и взволнованной со вчерашнего дня. Услышав пересказ речи Болдуина, она разрыдалась, осознав тщетность своих попыток разорвать связь с Эдуардом. Он беззаботно сообщил, что после отъезда из Англии он направится в отель в Цюрихе, и Уоллис это поразило. Как она писала позже, «меня охватила ярость оттого, что британское правительство могло быть столь безразлично к тому, что теперь он беззащитен, столь неблагодарно за его блестящую службу, что не обеспечило ему уединения и защиты, в которых он отчаянно нуждался бы в первые месяцы адаптации»[881]. Ей, по-видимому, не приходило в голову, что это пренебрежение было намеренным. Она нашла ему лучшее пристанище – замок Шлосс-Энцесфельд у барона и баронессы Ротшильдов – и погрузилась в мрачные мысли. «В ту ночь, – заявит она позже, – я испила до дна чашу своего провала и поражения»[882]. Не так говорит женщина, радующаяся скорому воссоединению с любимым.
Эдуард покинул Форт, направляясь в Ройал-Лодж, а затем в Виндзорский замок, где ему предстояло выступить с обращением. Уезжая, он в последний раз оглянулся на свой любимый дом. Именно тогда до него дошло, что, наряду со всем нематериальным, что он потерял, он собственными действиями лишил себя единственного места, где когда-либо был счастлив. Позже он размышлял: «В тот момент я осознал, как высока цена, которую я заплатил: ведь, наряду со всем прочим, мне пришлось отказаться от Форта, вероятно, навсегда». Эта мысль вызвала у него «великую печаль»: «Это был больше, чем дом; это был образ жизни для меня… Именно там я провел самые счастливые дни своей жизни». Путь до Ройал-Лодж был недолгим, но он дал ему возможность задуматься, возможно, впервые за время кризиса, о том, что он теряет безвозвратно. Он больше никогда не будет жить в Форте, и во время своих мимолетных последующих визитов в Англию он с грустью отмечал, как замок пришел в запустение. Как сообщал его друг «Фрути» Меткалф в начале следующего года, «все выглядело таким печальным, таким пустым, что я не задержался надолго»[883].
По прибытии в Ройал-Лодж его уже ждали мать и братья, включая нового короля. Последовал поспешный ужин, прошедший, по общему мнению, «достаточно приятно, насколько позволяли обстоятельства», хотя Эдуарда начала одолевать нервозность перед грядущим испытанием. Он размышлял: «Надеюсь, я был хорошим гостем, но, признаться, сомневаюсь в этом»[884]. Затем настало время Монктону сопроводить его в Виндзорский замок. Там их радушно встретил Рейт и проводил в комнату, откуда предстояло вести трансляцию. Разговор настойчиво
