Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
27 мая Эдуард дал свой первый официальный обед в Йорк-Хаусе в Сент-Джеймсском дворце. Среди гостей – сливки общества и политики, такие как Болдуины, Маунтбеттены и Уиграммы, а также персоны куда более неожиданные – мистер и миссис Симпсон и подруга Уоллис Эмеральд Кунард[202]. Поступок – в духе Эдуарда – опрометчивый и нарочито демонстративный, и, хотя Уоллис усомнилась в его уместности, Эдуард беспечно отрезал: «Так надо. Рано или поздно мой премьер должен познакомиться с моей будущей женой»[203].
Вечер обернулся полным фиаско, и не в последнюю очередь из-за того, что Уоллис было отведено почетное место во главе стола, хотя незыблемый протокол требовал, чтобы эта честь была оказана супруге премьер-министра. Хелен Хардинг писала, что миссис Симпсон «ничуть не смутило едва скрываемое и отнюдь не благожелательное любопытство [гостей]»[204], а бульварная газета The King and the Lady язвила: «Благовоспитанным и скромным Стэнли и Люси [Болдуин] за ужином было неловко, но их конфуз – ничто в сравнении с гневом герцогинь и герцогов, увидевших в Придворном циркуляре список гостей – с упоминанием имени миссис Эрнест Симпсон»[205]. Эдуард лично утвердил Придворный циркуляр, к ужасу свиты; Рейт счел публикацию в The Times «верхом неприличия, событием сколь ужасным, столь и печальным до глубины души»[206], а Хардинг вопил, что «выставлять [его] связь напоказ, трубя о ней в Придворном циркуляре, – просто безумие»[207].
Теперь, когда «дружба» короля и Уоллис перестала быть секретом, сокрытым за стенами дворца, стало очевидно, что медлить более нельзя, хотя сам он лишь пожимал плечами, уверяя, что «таить и скрывать – не в его натуре»[208]. Когда Болдуин и Лэнг попытались вразумить его, объясняя недопустимость подобного поведения с точки зрения протокола, король в гневе вновь отрезал, словно заученную фразу: личная жизнь – дело его одного, и никто не смеет посягать на его волю в этом вопросе, и общаться с Уоллис он будет, как ему угодно. Его отношение к тому, что он воспринимал как ханжеские поучения, было исполнено столь откровенного презрения, что, завидя приближающегося придворного с суровым лицом, он однажды попросту сиганул в окно первого этажа, чтобы избежать, как ему чудилось, очередной бесконечной нотации. Но, как справедливо писала Хелен Хардинг, «Король, раз начав процесс превращения миссис Симпсон в предмет общественного внимания… уже не властен был остановить его, даже по собственной прихоти… И даже если он упорно отказывался обсуждать это щекотливое дело с теми, кто нес ответственность за него и перед ним, это вовсе не означало, что они могли позволить себе игнорировать ситуацию»[209].
Спустя несколько месяцев правления Эдуарда линии фронта, пусть и незримые, уже обозначились. Многие из тех, кто встречал Уоллис, либо недолюбливали, либо побаивались ее, считая, что она пагубно влияет на короля. Их неприязнь обычно выливалась в подчеркнуто сдержанную похвалу – например, Сэмюэл Хор отмечал ее «искрометную речь и сверкающие бриллианты в ультрамодных оправах Картье… [Уоллис], бесспорно, привлекательна и умна, но английской жизни совсем не знает»[210].
Примечательно, что Уинстон Черчилль выбивался из общего ряда. Встретившись с ней на обеде в Йорк-Хаусе 9 июля, он счел, что вокруг Уоллис и ее роли в жизни Эдуарда напрасно поднимают шум и что, оставив мораль за скобками, все равно, где и когда она появляется. Впрочем, это не мешало ему высказать свое мнение весьма откровенно. В тот же вечер он произнес полушутливую речь об отношениях Георга IV и миссис Фитцхерберт, после чего герцогиня Йоркская[211], пытаясь разрядить обстановку, заметила: «Ну, это дела давно минувших дней»[212]. Никто не стал спорить с тем, что история, увы, имеет досадное свойство повторяться.
Проблема «неудобного короля» доминировала в Уайтхолле и Сент-Джеймском дворце всю первую половину 1936 года, хотя он и пытался расположить к себе народ. Николсон, например, сообщал после обеда 10 июня, что, несмотря на опоздание на полчаса, «он бесконечно изменился к лучшему со времен принца Уэльского… Кажется, он почти избавился от нервозности и застенчивости, а его обаяние и манеры стали еще более очевидны»[213][214]. Вскоре, на ланче в Брайанстон-Корт, Эмеральд Кунард попыталась польстить Эдуарду, назвав его «самым модернистским человеком в Англии». Он моргнул и ответил «с предельной простотой»: «Какой из меня модернист, ведь я не интеллектуал. Все, что я пытаюсь делать, – идти в ногу со временем»[215].
Темп перемен не мог не беспокоить придворных. Хардинг, ища совета, тайно встретился с давним школьным другом Уолтером Монктоном в июне, дабы обсудить вопросы права и политики в отвлеченной плоскости. Но, увы, неизменно преданный короне Монктон в те дни пребывал в далекой Индии, исполняя миссию советника при Низаме Хайдарабадском, и не мог предложить ничего конкретного. Эдуард же, меж тем, казался удивлен вниманием прессы после первого упоминания Уоллис в Придворном циркуляре. Однажды в Портсмуте, осматривая яхту «Налин», он в раздражении приказал фотографам уйти, заявив, что они не имеют права снимать его частную жизнь. На сей раз его воля была исполнена. И все же он, казалось, был раздражен бессилием монарха перед прессой.
Еще в 1927 году Ласселс высказал дерзкую надежду, что Эдуард разобьется насмерть на скачках, избавив страну от его царствования, – и Болдуин был с ним согласен. Но реальность превзошла даже их мрачные опасения. Король оказался не просто безумцем, ослепленным страстью, но человеком, способным нанести ощутимый урон устоям монархии и государству в целом. И пока двор и политики шептали вечерние молитвы: «Когда же явится избавитель от этого горе-властителя?», неожиданный спаситель уже готов был появиться. Его миссия была проста – убить короля Англии.
3
Боже, храни Короля
Ранее утро четверга, 16 июля, едва перевалило за восемь. Невзрачный человек, уверявший, что ему 35, но выглядевший старше на добрый десяток лет, выскользнул из полуподвальной квартиры дома 215 по Глостер-Террас в Бейсуотере. Одетый в неприметный коричневый костюм, он походил на обычного клерка из низов среднего класса, собравшегося на воскресную
