Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Уоллис обходилась недешево. Поездки в Париж и наряды от кутюр были весомой статьей расходов, и Эдуард, теперь мнивший себя чуть ли не банкротом, лихорадочно искал средства для своей любовницы. Особый ужас внушали ему траты на Сандрингем, к которому он не питал ни капли теплых чувств[187] – за все правление он посетил его лишь раз, мельком, предпочитая в качестве убежища Форт, – и считал его обузой. Он распорядился составить отчет, предписывающий уволить четверть персонала, сотню слуг, чтобы урезать ежегодные расходы до 50 000 фунтов, и запустил процесс продажи соседних ферм, остановленный лишь отречением. Была бы его воля, он бы и от Сандрингема избавился с радостью. По завещанию отца Сандрингем и Балморал были его частной собственностью и он мог распоряжаться ими по своему усмотрению.
И все же Эдуард не скупился для возлюбленной ни на что. Однажды в Виндзоре, увидев роскошный персиковый цвет, он, к ужасу садовника, настоял, чтобы все срезали и отправили Уоллис в дар. («Даже Калигула не додумался бы до такого абсурда»[188], – шепнул один из придворных.) По мере того как в Даунинг-стрит крепли опасения, что его связь с ней грозит политическим и национальным конфузом, он словно нарочно бравировал, не упуская случая выставить ее напоказ.
Один из самых скандальных эпизодов разразился 28 марта, когда Хардинг и Уиграм с женами были приглашены в Виндзорский замок на встречу с друзьями Эдуарда и Уоллис, в том числе с некой Мэри Раффрей (урожденной Кирк), по прозвищу Баттеркап («Лютик») Кеннеди. Уоллис, как говорили, была «игрива» и даже предположила, что Баттеркап когда-нибудь станет парой Эрнесту, к ужасу присутствующих. После кинопоказа «весьма любезная» миссис Симпсон и Эдуард прогулялись с гостями по Большому коридору, акцентируя внимание на портретах Георга IV с любовницей Марией Фитцхерберт. Их связь полтора века назад была столь же скандальной, включая тайный и недействительный брак (и одновременно – катастрофический союз с Каролиной Брауншвейгской). Эдуард и Уоллис нарочито «намекали и говорили о них», давая понять, что они «выражают невысказанную уверенность в настоящем, пока гости обсуждали личные дела Георга IV». Тень прошлого тяготила Хелен Хардинг, записавшей в дневнике, что на вечере было «слишком много призраков»; Алек же признался, что «весьма подавлен безответственностью Его Величества»[189].
Безответственность Эдуарда была многогранна. Не секрет, что он разбрасывал секретные бумаги по всему Форт-Бельведеру, словно они не представляли большей ценности, нежели вчерашние газеты; Хардинг жаловался: «Не было ответственного за них, и проходили дни, а то и недели, пока их возвращали. Кто из “экзотического круга” имел к ним доступ – тайна за семью печатями»[190]. Роберт Ванситтарт в ужасе говорил Болдуину, что «миссис Симпсон – ныне ключ к стране, ибо Король обсуждает с ней все… Министр иностранных дел опасается утечки шифров [МИД], ибо миссис С., говорят, на содержании у немецкого посла»[191]. Уиграм дошел до крайности, предположив: «Я не уверен в психическом здоровье Короля, и мои коллеги в Букингемском дворце разделяют это мнение. Он в любую минуту может сойти с ума, как Георг III, и необходимо срочно принять Закон о регентстве, чтобы в случае чего его можно было признать недееспособным»[192].
Хотя опасения насчет его рассудка, вероятно, не имели оснований, раздражение росло, ибо король вел себя все менее по-королевски и все более недостойно джентльмена. Лорд Кроуфорд сетовал: «Только и слышишь истории о сорванных встречах и возмутительных примерах его непунктуальности. Он до сих пор не понимает, сколько хлопот доставляет окружающим и какие неудобства порождают его беспечность и ветреность»[193]. Его особенно смутило замечание одного из пэров, что любой уважающий себя лондонский клуб навсегда закрыл бы двери перед Эдуардом за подобное поведение.
Практически все бездумные и бестактные поступки короля были вызваны лишь тем, что он беспечно забывал об обязанностях и долге, чтобы всецело отдаться во власть Уоллис. Он не пытался скрыть своей всепоглощающей страсти от близких. Болдуин рассказывал Джону Рейту, главе BBC, как, войдя в комнату, застал Эдуарда, увлеченно говорящего с миссис Симпсон по телефону, и увидел его в «экстазе», с просветленным лицом, «словно пред ним явилось видение». Все, что тот смог произнести, словно в забытьи, было: «Она самая чудесная женщина на свете»[194]. Хардинг с презрением писал, что «тогда еще мало кто понимал, сколь всеподавляющим и неумолимым стало влияние, которое имела на нового Короля его нынешняя избранница… Каждое решение, большое или малое, подчинялось ее воле – от нее пришла мелочность, что окрашивала каждый его шаг и отталкивала от него всех, а также отчуждающая жесткость, предательство старых друзей обоих полов; и, как ни странно, именно она привела в его круг людей, которых еще недавно он презирал. Но лишь она занимала все его мысли постоянно – она одна была важна, – перед ней государственные дела теряли всякое значение. Такова была тягостная атмосфера, в которой начиналось новое царствование»[195].
И все же 28 марта он мог отмести мысль о женитьбе короля на Уоллис как «слишком дикую, чтобы ее даже рассматривать»[196], хотя сообщалось, что в Форте была найдена записка со словами «к нашей свадьбе», написанная рукой Уоллис. Другие при дворе, такие как Уиграм, считали, что это почти неизбежность, что Эдуард каким-то образом найдет способ пойти наперекор многовековым традициям, не говоря уже о брачных клятвах Уоллис. Эдуард, возможно, и находил свою избранницу всепоглощающей во всех смыслах – Осборн, дворецкий в Форте, писал, что «после ночи… с миссис С. Король был совершенно измотан и разбит»[197] – но он оставался безумно влюблен в нее и проклинал последствия своей беспорядочности. Ему, возможно, следовало бы прислушаться к словам Рамсея Макдональда, сказанным политику и мемуаристу Гарольду Николсону после того, как Уоллис отправили в Аскот в королевском автомобиле: «Люди в этой стране не возражают против блуда, но они ненавидят прелюбодеяние… Никто не возражал бы против миссис Симпсон, будь она вдовой, а Король не был бы так упрям и бестактен»[198].
2 апреля Николсон отобедал с Эдуардом, Уоллис, Эрнестом и прочими в Брайанстон-Корт, утопавшем в «орхидеях и каллах[199]». В дневнике он отметил, что король был «оживлен и приятен»,
