Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Когда стало очевидно, что опасность миновала, благодарная нация вознесла хвалу небесам за чудесное спасение Эдуарда. Описание Джеффри Доусона, окрестившего случившееся «тревожным инцидентом с человеком [с] револьвером… взбудоражившим весь город на целый день»[220], точно передавало общественное настроение. Любопытно, что в тот момент это ускользнуло от внимания, но почти столетие назад, 10 июля 1840 года, уже была совершена схожая попытка покушения на жизнь королевы Виктории и принца Альберта неким безумцем Эдвардом Оксфордом, которого постигло наказание в виде бессрочного заключения. И хотя ремарка Гарольда Николсона «По прибытии в Палату [общин] я услышал, что ничего серьезного не произошло, всего лишь выходка какого-то безумца»[221] была вполне типичной политической отговоркой, инцидент все же сочли достаточно значимым, чтобы лидер лейбористов Клемент Эттли в Палате общин потребовал от министра внутренних дел официального разъяснения. Саймон, по-видимому, все еще не владея информацией о личности несостоявшегося цареубийцы, ответил, что «вся Палата преисполнена глубокой благодарности за столь быстрое предотвращение опасности, угрожавшей Его Величеству»[222]. Аналогичное заявление прозвучало из уст Галифакса в Палате лордов.
В тот вечер страну захлестнула волна всеобщего облегчения и патриотического воодушевления. В театральных залах спонтанно зазвучал национальный гимн, а в кинотеатрах его подхватывали, вторя кадрам кинохроники, запечатлевшим утренний парад в Гайд-парке, где король принимал войска. Даже главы иностранных держав поспешили выразить свои добрые пожелания. В телеграмме от Гитлера, в частности, говорилось: «Лишь только достиг меня слух о гнусном покушении на жизнь Вашего Величества, спешу направить Вам самые сердечные поздравления в связи с Вашим спасением»[223].
Когда исполнителя «гнусного покушения» грубо уводили прочь, старший инспектор Сэндс, соблюдая формальности, зачитал ему полагающиеся права и приступил к выяснению его намерений. В ответ Макмагон заявил: «Я не стремился убить Короля… Мой поступок – лишь акт протеста. При желании я мог бы с легкостью застрелить его, но я лишь бросил оружие», – и спросил, как он утверждал, с беспокойством, не пострадал ли Эдуард. Впоследствии, уже в зале суда, было выдвинуто предположение, что это замечание в действительности выражало разочарование несостоявшегося убийцы от того, что ему не хватило решимости довести начатое до конца. Затем, по имеющимся сведениям, он произнес: «Лучше бы я застрелился сам»[224].
Истинные мотивы произошедшего в тот июльский день долгое время пребывали в тумане догадок. Общепринятая версия, тиражируемая историками и самим Эдуардом в его мемуарах, представляла Макмагона не более чем жалким искателем дешевой популярности, который никогда не имел серьезного намерения причинить вред королю. Движимый обидой на министра внутренних дел, чьи бюрократические препоны похоронили его мечту о выпуске журнала под названием Human Gazette, он, дескать, и решился на столь экстравагантную демонстрацию в самом людном месте, что и привело к предсказуемому аресту и, на удивление, мягкому тюремному заключению – не чета суровым карам, обычно уготованным за покушение на жизнь монарха. Сам Эдуард отмахнулся от покушения с пренебрежением, назвав его «гнусной выходкой» – определение, подхваченное и растиражированное негодующей свитой, – а позднее и вовсе язвительно заметил в ответ на предположение о некоем косвенном содействии своему незадачливому убийце: «Он последний, кому бы я стал помогать… Макмагон-то вмиг прославился на первых полосах и в заголовках, а мою речь, как всегда, никто не читал»[225].
На первый взгляд, это – весьма убедительная картина произошедшего. Но она не так точна, как может показаться. Власти, движимые желанием скрыть неприглядную правду о покушении, случившемся всего через несколько месяцев после начала нового царствования, невольно способствовали тому, что эта подправленная версия дезинформации укоренилась в общественном сознании, став хрестоматийной историей. Однако недавно обнародованные файлы MI5, а также поразительный автобиографический документ «Он был моим королем» (He Was My King), исходящий непосредственно от Макмагона, предлагают нам иную, куда более зловещую и запутанную трактовку событий. В ней, сквозь нагромождение полуправды и намеренной лжи, проступает лихорадочное дыхание параноидального времени, когда всего за несколько лет до начала Второй мировой войны в воздухе витала зловещая тень всеобщей тревоги, когда все – даже королевское убийство – казалось возможным.
Джордж Эндрю Макмагон, при рождении носивший имя Джерома Бранигана, появился на свет около 1901 года. Место его рождения точно не известно: называли то Гован, бедный квартал Глазго, то Кукстаун в Северной Ирландии. Позднее он уверял, что еще в школьные годы с ним произошел загадочный несчастный случай, «что искалечил меня на всю жизнь и лишил возможности получить образование… Я полный самоучка»[226]. Некоторое время он влачил жалкое существование, перебиваясь случайными заработками и злоупотребляя спиртным, пока, наконец, не угодил за решетку за растрату – преступление, совершенное им на службе коммивояжером в типографии. Выйдя на свободу, он принял псевдоним Макмагон и какое-то время скитался по Дублину и Ливерпулю, кое-как зарабатывая на жизнь в торговле, прежде чем в 1933 году осесть в Лондоне. Здесь, по его словам, он стал секретарем в спортивном клубе. Его карьера шла успешно, пока вмешательство полиции вновь не обернулось для него увольнением.
Согласно его версии, «постыдная выходка двоих детективов из уголовного розыска, подкрепленная вескими доказательствами»[227] подвигла его на официальную жалобу, которой, впрочем, не дали хода, настоятельно рекомендовав не развивать это дело. За неповиновение последовала незамедлительная расплата: его арестовали, обвинив в клевете на полицию, и вновь бросили за решетку на долгих 12 месяцев. Именно в этот момент он впервые и привлек к себе пристальное внимание MI5, дерзнув в августе 1933 года обратиться к председателю Коммунистической партии через рупор ее газеты Daily Worker, где яростно провозглашал свою невиновность и заявлял о намерении взыскать с Министерства внутренних дел компенсацию в размере 4000 фунтов стерлингов.
Выйдя на свободу под залог спустя пару месяцев, он тщетно пытался добиться компенсации. Затем, с трудом перебиваясь случайными заработками, он тем не менее умудрился основать некое подобие рекламного агентства, где, по его словам, трудились «несколько сотен человек в разных частях страны»[228]. Истинность этих слов – предмет для размышлений и сомнений, однако каким-то непостижимым образом Макмагон изыскал средства и на запуск собственной печатной газеты, Human Gazette, которая, впрочем, скоропостижно закрылась, поскольку «обещанный дополнительный капитал так и не материализовался». Эта неудача стала для него главной незаживающей раной, а
