Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт

Но вода не смывает тяжесть. Сколько бы я ни тёрла кожу, воспоминания въедаются, как невыводимое пятно.

Стою, позволяя горячей воде стекать по телу, и вдруг чувствую что-то неладное. Шестое чувство в затылке — то самое, когда понимаешь: скоро грянет пиздец. Отмахиваюсь. Наверное, паранойя после игр Виктора.

И тут — грохот. Всё внутри замирает.

Я хватаю полотенце, закутываюсь и осторожно выхожу. В ванной уже чужая тишина. Спускаюсь вниз, ожидая увидеть грабителя или убийцу. Но дом пуст, мёртво тих.

Внутренний голос орёт: всё не так. Я иду на кухню, беру нож. Ненавижу, что это стало привычкой, но лучше так, чем оказаться безоружной. Кто знает, что прячется во тьме.

Чувствую — за спиной кто-то есть. Сердце срывается, я резко разворачиваюсь, готовая вонзить сталь. Но руку перехватывают, я теряю равновесие. Сильные руки ловят меня прежде, чем я падаю.

Я поднимаю глаза — и вижу Ричарда. Разрываюсь между облегчением и желанием врезать ему.

Он окидывает взглядом кухню.

— Ты ждала гостей или всегда держишь нож для красоты?

Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают. Голова кувыркается между злостью и облегчением. Он слишком близко. И всё, о чём я думаю — как сильно хочу его снова.

Ричард забирает нож. Наши пальцы на миг соприкасаются.

— Забавно, как вы с командой таскали меня за взлом, а сами лезете ко мне тем же способом, — выдыхаю я наконец.

Он ухмыляется, кладёт нож на стол:

— У меня был ключ.

— Ключ, который у тебя не должно быть.

Он облокачивается о столешницу, источая самодовольство:

— Детали, детка. Я просто проверяю, как ты.

— Проверяешь? — повторяю я. — Теперь влом в чужой дом — твой способ проявлять заботу?

Он смеётся:

— Учился у лучших. Тебе льстит, должна быть польщена.

— Польщена? Я должна вызвать на тебя копов.

Он приподнимает бровь:

— Ты бы правда позвонила? После всего?

— Да, — отвечаю я, сама поражаясь. — Потому что ты нарушаешь закон.

Вместо того чтобы отступить, Ричард приближается. Срывает с меня полотенце, и я не сопротивляюсь. Его руки вцепляются в плечи, вжимают в стену. Дыхание сбивается. Он грубее, чем обычно. Но моё тело, предательски, тянется навстречу.

— Я нарушил только один закон, — ухмыляется он, пальцами рисуя линии по коже. — И в суде это не докажешь.

— С чего такая уверенность?

— Первое: свидетелей нет.

Его пальцы входят в меня, и я срываюсь на вдох. Большой палец давит на клитор. Слишком резко, слишком жёстко. Ноги подкашиваются. Он улыбается.

— Второе: всё, что будет, — по обоюдному согласию.

Его зубы вонзаются в шею, оставляя метку. Шёпот обжигает ухо:

— Третье: ты не пострадаешь.

Он прижимает мои запястья к стене, фиксирует их одной рукой над головой. Пальцы вновь глубоко во мне. Металл звякает — наручники. Но всё моё внимание приковано к его рукам. Боль и наслаждение переплетаются, я выгибаюсь, моля о разрядке. Он замирает, оставляя пустоту.

— Пожалуйста, Ричард…

Но он жаждет большего. Не мольбы. Он хочет кусок меня.

Отстраняется, оставляя меня задохнувшейся и обнажённой. Сердце грохочет. Я едва осознаю, как холодный металл ножа касается шеи. Его ладонь сжимает затылок, отрывает от стены. Я падаю на столешницу, руки за спиной, запястья упираются в поверхность. Боль пробирает, волна страха накрывает. Я начинаю лепетать, но он прикладывает нож к губам. Острие впивается в кожу.

— Заткнёшься и ответишь на мои вопросы.

Я молчу. Лезвие сильнее давит на губы.

— Ясно?

Киваю. Он ведёт нож по шее, скользит, не разрезая. Я закрываю глаза. Когда открываю — он уже усаживает меня на столешницу. С полки с грохотом падают вещи.

Твёрдая поверхность врезается в спину. Больно. Но я не показываю.

Этот Ричард — чужой. Моё тело жаждет его, а разум сопротивляется. Но я всё равно колеблюсь.

Его язык касается моего клитора. Срывается стон.

Он поднимает взгляд:

— Как тебя зовут?

— Изель.

Он резко кусает клитор. Я вздрагиваю, почти подпрыгиваю. Боль и наслаждение переплетаются.

— Ещё раз.

— Изель! — выкрикиваю громче.

Он впивается в меня сильнее. В то же время нож впивается в кожу шеи, кровь стекает по груди. Я не ожидала такой эскалации.

— Ричард, я…

— Отвечай на вопрос!

— Что ты хочешь услышать?

Он кусает выше, оставляя новую метку.

— Правду.

— О, давай устроим задушевный разговор о моих тёмных тайнах, — огрызаюсь.

Два пальца снова врываются в меня. Я кусаю губу, но стон вырывается. Его язык не прекращает мучить.

Оргазм нарастает, как буря. И он снова отстраняется. Я едва не кричу от отчаяния.

— Какое твоё настоящее имя?

— Я же сказала, Изель.

Он проводит пальцами по моей щели, дразня.

— Делала пластическую операцию?

— Нет.

Три пальца — и я захлёбываюсь.

— Где Луна?

Я молчу. Его рот снова на клиторе. Стон срывается.

— Да, — выдыхаю сквозь наслаждение.

— Где она?

Его пальцы бьют в точку. Нож на шее давит сильнее, кровь стекает меж грудей.

— Она тебя прикрывает?

Я встречаю его взгляд. В его глазах боль. Ненавижу разочаровывать. И признаюсь:

— Да.

Оргазм разрывает меня. В тот миг он бросает нож и сжимает горло. Воздуха нет.

— Почему она это делает? Ты угрожаешь её семье? — рявкает он.

— Ты… душишь… — выдыхаю я.

— А ты думала о тех, кого задушила? — он давит сильнее. — Ты убила всех вокруг! Даже Кэсси, твою соседку! Сколько жизней ты сломала, Изель?

Слова бьют больнее ударов. Его глаза горят ненавистью. Но даже так, в его руках, я жажду его прикосновений. От этого тошнит.

Я молчу. Какой смысл оправдываться? Никто мне не верил тогда, не поверит и сейчас.

Он сжимает сильнее. В голове гул, зрение плывёт.

Оргазм накрывает снова, тело трясёт, пока я задыхаюсь. И лишь когда я почти теряю сознание, он отпускает.

— Она… на складе… на Пятой улице, — шиплю.

Он отстёгивает наручники. Я сползаю со стола, держась за горло. Под пальцами кровь и синяки.

— Что теперь? — хриплю. — Арестуешь?

Он приближается, тьма в его глазах глубже закона.

— Запереть тебя было бы слишком просто. — Его голос опускается ниже. — Я хочу посмотреть, как далеко ты убежишь, прежде чем поймёшь: от меня не сбежишь.

Глава 29

РИЧАРД

Я вцепляюсь в руль и рявкаю команде:

— Живо, всем в старый склад на Пятой улице.

Чёрт, ненавижу этот мир, эту работу — и особенно себя. Мысль о том, что я отпустил её, выворачивает. И при этом я так влюблён, что арестовать её — всё равно что вырезать собственное сердце.

Я дал ей шанс — возможность сбежать, уйти от наручников. Но завтра доброты не будет.