Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт

У меня перехватывает дыхание.

— Что это значит?

Виктор чуть оживляется, наконец проявляя интерес:

— Его существование стало занозой в моей жизни.

Я качаю головой, пытаясь найти логику:

— И ты его убил?

— Пришлось, — спокойно отвечает он. — Лиам был одержим своей мёртвой невестой Айлой, которая надела кольцо без разрешения семьи — то есть без моего. Я разорвал их помолвку и сказал, что она уехала учиться. Я хотел, чтобы ты жила в Вирджинии — для отвода глаз, будто Айла пошла дальше. Но, сука, Лиам сразу понял, что ты — не она. Чем глубже он копался, тем больше узнавал обо мне. Он начал обвинять меня в смерти Айлы и их нерождённого ребёнка. Его одержимость Айлой превратилась в одержимость мной.

Виктор фыркает, качает головой, словно вспоминая плохую шутку. У меня подкашиваются ноги.

— Так ты велел убить Айлу, потому что она была беременна?

— Нет. Я велел убить Айлу, потому что она была шлюха, как и её мать.

— Ты использовал меня.

— Использовал, чтобы отвлечь его, — признаёт Виктор. — Но, как всегда, от тебя толку не было. Пришлось убрать Лиама.

Я не отвечаю. Это его приём — манипулировать, заставляя верить, что во всём виновата я. Может, так и есть. Может, меня вообще не должно было быть. И теперь вселенная мстит.

Шёпотом, почти беззвучно, выдавливаю:

— На той флешке ведь не было информации, которую я искала?

Улыбка Виктора только ширится. Он не отвечает. И я не собираюсь подкармливать его эго вопросами. Флешка была ловушкой, чтобы подставить меня под подозрение в убийстве Лиама. Мир вокруг начинает кружиться.

И тут я срываюсь. Настоящая истерика. Всё, что под руку — летит в стену. Бумаги, вещи — к чёрту порядок.

— Я не буду твоей пешкой! — кричу.

Виктор наконец встаёт, раздражённый.

— Хватит, Изель.

Но слова «хватит» для меня не существует. Я рву его кабинет в клочья.

Тогда Виктор берётся за грубое. Он хватает меня за волосы, дёргая назад. Боль простреливает, но я не дам ему увидеть это. Смотрю ему прямо в глаза.

Он наклоняется, и прежде, чем я успеваю среагировать, его ладонь врезается в моё лицо. В комнате звенит пощёчина. На миг всё замирает. Но я не дам Виктору почувствовать победу. Вытираю кровь с губы и усмехаюсь:

— Это всё, на что ты способен?

Ярость копится в его взгляде. Виктор всегда бил, чтобы показать власть. Я знала его удары. Но сейчас в его глазах что-то другое.

— Это бравада из-за того федерала, с которым ты трахаешься? — шипит он.

Я замираю. Он знает про Ричарда. Про то, что я чувствую. И он не задумается использовать это.

— Я позабочусь, чтобы твой агент прочувствовал настоящую боль.

Он озвучивает мои худшие страхи. Всё. Хватит. Меня больше не держат на поводке.

Я со всей силы бью его ногой между ног. Виктор оседает, хватаясь, и выпускает меня. Я хватаю его за воротник и, почти шёпотом, но смертельно холодно говорю:

— Если ты хоть вдохнёшь рядом с ним — твои крики будут последним, что услышишь, прежде чем я раскрашу эту комнату твоей кровью.

Виктор думает, что выиграл? Ошибается. Он недооценил злую женщину.

Я отпускаю его. Он отступает, задыхаясь. Хочет что-то сказать, но я не даю шанса.

— Ты многому меня научил, Виктор, — произношу, не отводя взгляда. — И поверь, я использую всё это, чтобы защитить его.

Я разворачиваюсь, и, уходя, бросаю последнее:

— И знай: я сделаю так, что будет больно.

Дверь гремит за мной. Пять часов дороги в Холлоубрук — впустую. Хотя нет… не совсем. Внутри у меня хаос. Чувства к Ричарду — как зыбучие пески. Чем сильнее рвусь, тем глубже увязаю.

На телефоне его имя мигает сотней звонков и сообщений. Хочу ответить, услышать его голос. Но руки трясутся, и я не могу нажать кнопку.

Быть рядом с Ричардом — это как шагнуть в океан эмоций. Он больше, чем просто хороший секс. Каждое прикосновение, каждый поцелуй — фейерверк. Он умеет лишать меня опоры.

Но я не дура. Знаю: для него всё — лишь секс. Думает, вытащит из меня информацию. Но всё не так просто.

Смотрю на экран. Мозг орёт: «Ответь!» Но нутро шепчет обратное. Я убираю телефон в карман. Мне нужно собраться. Выстроить план. Быть на шаг впереди Виктора. Последнее, что мне нужно — завязнуть в дерьме Ричарда, как бы сладко он ни касался.

Дорога в Вирджинию кажется бесконечной, словно то самое дурацкое длинное слово про лёгочную болезнь. Телефон снова вибрирует. Наверняка это он. Но я жму на газ. Может, я права. А может, и нет.

Я паркуюсь у дома. Наконец-то подальше от цирка Виктора. ФБР вернули мне жильё неделю назад, и я радовалась, что снова одна. Но теперь Кэсси нет. Брат увёз её вещи, как только открылся доступ.

Я захожу внутрь — темно. Видимо, за свет никто не платил, пока ФБР хозяйничали. Стою, жду, пока глаза привыкнут. Но тьма здесь тяжелее обычного. Обычно я не зажигаю свечу — знаю, что она только создаст новые тени.

Но сегодня хочу видеть. Хочу, чтобы свет высветил всё, что я потеряла.

В кухне пусто. Без вещей Кэсси место будто чужое. Нет её дурацких растений. Холодильник без стикеров с рожицами. Пустота.

Роюсь в ящике — нахожу зажигалку. В ладони она тяжела. Вытаскиваю из глубины пачку свечей. Пыльные, забытые. Символично.

Щёлкаю зажигалкой. Подношу пламя к фитилю, и огонь глотает тьму.

— Больно… горит… пожалуйста, хватит!

Ставлю свечу, зажигаю следующую. Жар щиплет пальцы.

— Я буду хорошей, обещаю! Только прекрати!

Руки дрожат. Я не вздрагиваю. Уговариваю себя, что ничего не чувствую. Ставлю свечу на подоконник. Тени ползут по стенам, словно призраки.

— Видишь? Вот что бывает, когда не слушаешься. Это твоя вина. Если бы молчала, не было бы так больно.

Глаза щиплет. Жду — хоть одна слеза скатится, принесёт облегчение. Но нет. Никогда нет.

— Молись, чтобы это прекратилось. Скажи, что тебе жаль.

Я наклоняюсь ближе к огню. Жар греет лицо, почти манит дотронуться, проверить — будет ли он жечь так же, как тогда. Пальцы дрожат, зависнув над пламенем, но я не двигаюсь. Не могу. Боль должна облегчать, правда? Страдание должно очищать, делать сильнее. Но этого не происходит. Есть только боль.

— Ты. Сможешь. Это. Выдержать?

— Нет.

— Вот и хорошо. Может, теперь ты усвоишь.

К чёрту это. Я лучше кину себя под душ и утоплю голоса в шуме воды о кафель. Там хотя бы можно притвориться, что