Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт

Кольтон поднимает флешку:

— Может, для начала глянешь, что на этом?

Я вырываю флешку из его рук и иду в свой кабинет, с трудом скрывая раздражение.

Бросаюсь в кресло за заваленным бумагами столом, отодвигаю в сторону дела и вставляю флешку. Экран дёргается, шипит, словно кадры дешёвого хоррора. Проверяю разъём — флешка вставлена правильно. Но изображение всё так же дёргается.

Если на ней что-то, что указывает на Изель, мне конец. И как агенту, и как мужчине.

Наконец картинка оживает. На экране — Луна, привязанная к стулу. Она стонет, жива. Я вытираю пот со лба.

— О, снова очнулась, — раздаётся голос.

В кадр входит мужчина. Это Мартин.

— Мартин, — говорит Луна. — Это уже скучно. Ты не можешь придумать, чем заняться получше?

Он вздыхает, трёт шею:

— Поверь, я бы рад быть где угодно, только не здесь. Но приказ есть приказ.

Луна закатывает глаза, ёрзает на стуле:

— Ну раз уж ты здесь, может, хоть поговорим по-человечески? Вся эта клоунада с похищением — такая банальщина.

Разговаривают они так, будто сидят на нудном совещании, а не в ситуации «пленник и надзиратель». Что, чёрт возьми, происходит?

Мартин подтаскивает стул и садится напротив, выглядя таким же уставшим от этой игры, как и Луна.

— Знаешь, а ты права. Ничего особенно увлекательного. Давай поговорим. Что нового в мире агентов ФБР?

Луна приподнимает бровь:

— С чего ты взял?

Он усмехается:

— Ну же, Луна. Думаешь, я идиот? Я знаю, кто ты. Специальный агент Луна Мартинес, ФБР.

— Справедливо. А ты — Мартин Монклер, профессиональная заноза в заднице. И в чём твой пункт?

— В том, — наклоняется вперёд Мартин, — зачем тебе так нужен «Страйкер»?

Луна тяжело вздыхает:

— Это моя работа. Я гоняюсь за плохими парнями, и сейчас Страйкер стоит первым в списке. Что ты о нём знаешь?

— Больше, чем ты, похоже. Может, это я и есть Страйкер.

Луна фыркает, качая головой:

— Это не ты.

Мартин хмурится, ему явно не нравится, что его так просто отодвинули в сторону.

— С чего ты так уверена?

Луна подаётся вперёд, насколько позволяют оковы, и впивается взглядом в Мартина:

— Потому что я знаю, кто такой Страйкер. И это точно не ты.

Её глаза вдруг резко метнулись к двери.

— А вот и сам Страйкер…

В поле зрения входит Изель. Она смотрит то на Луну, то на Мартина. Экран резко гаснет.

— Нет! Чёрт! — со всего размаху бью кулаком по столу, пытаясь оживить видео. — Давай же, давай...

Но экран остаётся чёрным. Мысли мечутся, я тщетно пытаюсь осознать увиденное. Изель...Страйкер. Этого не может быть. Эту роль я отвёл Уиллу.

Нет, нет, только не это! Снова обрушиваю кулак на стол, сильнее прежнего. Этого не может быть!

— У неё нет мотива, — выплёвываю я и отталкиваюсь от стола, заходя кругами, словно зверь в клетке. — Я её знаю. Нет ни единого шанса, что это она.

Кольтон молчит, и эта тишина бесит сильнее, чем любые слова. Я поворачиваюсь к нему, почти умоляя глазами — хочу, чтобы он подтвердил: я ошибся, что-то не так. Но Кольтон не даёт мне этого спасительного слова. Вместо этого он подходит к компьютеру.

— Рик, тебе нужно кое-что увидеть.

— Ничего мне не нужно, Кольтон, — огрызаюсь я. Но он уже открывает файлы. Я слишком взвинчен, слишком поглощён мыслью, что упустил что-то, чтобы остановить его.

Кольтон кликает на папку с надписью «Ава Монклер — 2004-DIS-3487» и вытаскивает на экран серию документов. Желудок сводит, когда я вижу имя Авы, потом Изель, и ещё кучу деталей, которые не должны быть связаны, а теперь вдруг складываются воедино.

— Дело Авы оказалось сложнее, чем мы думали, — говорит Кольтон, листая бумаги. — Полиция Гонолулу передала всё, что у них было, включая психологические оценки. Ава бросила Изель, когда та была ребёнком. Вступила в культ, и там же погибла.

Я вцепляюсь в край стола, костяшки белеют.

— И какое это отношение имеет к Изель?

Кольтон встречает мой взгляд. В его глазах — то ли жалость, то ли сочувствие.

— Есть теория. Брошенность, пренебрежение… Это могло сильно ударить по психике Изель. Мы говорим о глубокой травме, Рик. Возможно, то, что мать её бросила и погибла в культе, запустило что-то тёмное.

— Нет, — рычу я, тряся головой. — Ты не прав.

— Послушай, — настаивает Кольтон. — Профиль Изель подходит. Мы видели случаи, когда люди ломались из-за погребённого внутри, неразрешённого. Смерть Авы, брошенность — всё это могло искривить её сознание. Она могла превратить эту боль в насилие.

— Нет, — шепчу я, будто самому себе. — Она не убийца. Она не может.

Но даже произнося это, чувствую, как сомнение рвёт меня изнутри, земля уходит из-под ног.

— Она была в центре каждой крупной бойни, — тихо добавляет Кольтон. — Нужно хотя бы рассмотреть вариант, что она не просто жертва.

Прежде чем я успеваю ответить, вмешивается Ноа:

— Рик, ты подумал о возможности зависимого расстройства личности? У таких людей — непреодолимая потребность, чтобы о них заботились. Они становятся покорными и прилипчивыми, даже к тем, кто причиняет им боль. Но иногда это принимает опасные формы — вроде устранения тех, кто обладает силой и свободой, которой им самим недостаёт.

Кольтон вытаскивает новые файлы:

— Смотри сюда, Рик. Это история Изель — или Айлы, как её звали раньше. Её дед был тираном. Он мучил её, контролировал каждый шаг. У неё не было никакой свободы. Даже помолвку с Лиамом он разорвал и отправил её учиться в Лондон. И это была не забота об образовании, а способ держать её на коротком поводке.

Я возвращаюсь мыслями к самому первому профилю. Её страх, покорность, отчаянное стремление угодить — всё начинает обретать очертания. Я вспоминаю, как она вздрагивала от моего повышенного голоса, как замирала при моём прикосновении, словно ждала удара. Как соглашалась на всё, лишь бы не чувствовать угрозы.

Голос Кольтона вырывает меня из мыслей:

— Жертвы, Рик… Это были люди, которые имели голос, отстаивали себя, были смелыми. Тем, чем она никогда не могла быть. Вот почему она выбирает их. Она словно стирает угрозу своему существованию.

— Нет, — повторяю я, но в голосе уже нет твёрдости. Я не хочу верить, но факты складываются в картину, которую не в силах принять.

— Смотри на факты. Ты же профайлер. Составь её профиль.

Но как? Как быть объективным, если каждая клеточка моего тела кричит, что этого не может быть? Изель — не чудовище. Но сомнение уже пустило корни, и я боюсь, что,