Режиссер из 45г V - Сим Симович
— Никита Сергеевич посмотрел.
— И что?
— Сказал: «Дурак этот американец. В бункере сидеть скучно. Надо было ему гармошку дать». Но фильм разрешил к закрытому показу во ВГИКе. Сказал: «Пусть учатся, как надо капитализм высмеивать».
— Это не высмеивание, Алина. Это диагноз.
— Ты становишься циником, Архитектор.
— Я становлюсь хирургом.
— Береги себя. Кстати… Китон. Ты вернул его к жизни. Газеты пишут о его «великом возвращении». Ты делаешь добрые дела злыми методами.
— Это единственный работающий метод.
* * *
Неделю спустя в магазин зашел сам Бастер Китон.
Он был в новом костюме, чисто выбрит. В петлице — цветок.
Он прошел через зал, не обращая внимания на восторженные взгляды покупателей.
Поднялся в кабинет к Леманскому.
— Владимир.
— Бастер. Выглядите отлично.
Старый актер положил на стол чек.
— Это мой гонорар. Десять тысяч.
— Зачем вы вернули его?
— Я не могу взять деньги. Вы дали мне нечто большее. Вы дали мне шанс доказать, что я еще жив. Что я могу не только падать, но и пугать.
— Оставьте чек себе, Бастер. Купите дом. Настоящий. Без бункера.
Китон грустно улыбнулся своей знаменитой неподвижной улыбкой.
— Знаете, что самое смешное? Мне предложили роль. Серьезную. В драме. Сказали: «У этого парня глаза человека, который видел ад». Спасибо вам.
Он помолчал.
— Но одну вещь я хочу попросить.
— Какую?
— В фильме… та консервная открывалка. Которой я открывал персики. Она такая удобная. Элеокосмическая сталь?
— Титан. Сплав для обшивки ракет.
— Можно мне такую? Моя жена вечно мучается с банками.
Леманский открыл ящик стола. Достал подарочный набор. Открывалка с ручкой из карельской березы и лезвием из космического титана.
— Берите. Гарантия — сто лет.
Китон взял подарок, прижал к груди.
— Сто лет… Надеюсь, нам не придется использовать ее в бункере.
— Не придется, Бастер. Пока мы смеемся над концом света, он не наступит. Смех — это лучшая радиационная защита.
Актер ушел.
Леманский подошел к карте на стене.
Флажки: Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско.
Теперь к ним добавился еще один невидимый флажок.
Голливуд.
Он вошел в их сны. Он снял фильм, который стал культовым за одну ночь. Он показал, что советский взгляд может быть не только суровым, но и ироничным, острым, стильным.
Стерлинг вошел в кабинет с бутылкой шампанского.
— Ну что, режиссер? NBC просит продолжение. Сериал. «Приключения семьи в постапокалипсисе». Готовы платить миллион за сезон.
— Откажи.
— Почему⁈ Это же золотая жила!
— Шутка, повторенная дважды, становится глупостью. Мы сказали все, что хотели. Теперь пусть думают.
Леманский взял бокал.
— За искусство, Роберт. Единственное оружие, против которого нет ПРО.
Они выпили.
Внизу, в торговом зале, кто-то смеялся. Американцы покупали «наборы выживания» и шутили про бомбу.
Страх ушел. Остался стиль.
И это была главная победа Архитектора.
Апрель в Нью-Йорке пахнет не цветами. Пахнет мокрой землей, разогретым асфальтом и выхлопными газами, в которых чудится аромат морской соли. Обманчивый запах. Обещает перемены, зовет в дорогу, но на самом деле просто означает: зима отступила, чтобы дать городу передышку перед летним адом.
Вращающиеся двери «Уолдорф-Астории» выпустили наружу. Швейцар привычно дернулся к свистку — вызвать такси, но жест руки остановил. Не сегодня. Броня лимузина и скорость лишние. Нужно чувствовать камни под ногами.
Воротник плаща поднят. Ткань легкая, песочного цвета — эксперимент КБ «Будущее», макинтош из водоотталкивающего хлопка. В таком легко сойти за своего. За успешного архитектора, уставшего биржевого брокера или писателя, ищущего сюжет в лабиринтах Манхэттена.
Шаг в сторону Центрального парка.
Вечер опускался на город мягко, размывая контуры небоскребов. Огни зажигались не рывком, как в магазине, а лениво, словно светлячки, просыпающиеся в бетонных джунглях.
Движение медленное. Обычно походка целеустремленная, рубящая пространство. Вектор от задачи А к задаче Б. Сегодня вектора нет. Только усталость.
Накатила не сразу. Копилась месяцами, как осадок в вине. Сначала — недосыпание. Потом — раздражение от бесконечных звонков Стерлинга. Затем — равнодушие к цифрам. Взгляд на чек с суммой в полмиллиона долларов не вызывает ничего. Бумага. Просто бумага с чернилами.
Пятьдесят девятая улица позади. Сень деревьев парка. Шум города стихает, превращаясь в ровный, низкий гул, похожий на шум прибоя. Деревья в дымке первой зелени. Клейкие почки, запах прелой листвы. Жизнь. Простая, биологическая жизнь, которой плевать на идеологии, курсы валют и холодную войну.
Свободная скамейка у пруда.
Тело опустилось на дерево. Ноги вытянуты. Колени ноют. Старая фронтовая привычка — реагировать на сырость. Сорок два года. По меркам этого города — расцвет сил. Время зарабатывать, строить, грызть глотки. По внутренним часам — глубокая старость.
Пачка сигарет. Не портсигар. Простая мягкая пачка, купленная в киоске. Щелчок зажигалки. Дым смешался с туманом, ползущим от воды.
«Усталость».
Слово произнесено вслух. Голос странный. Не командный баритон Архитектора, а глухой, треснувший. Человеческий.
Империя работает. Магазины в трех городах качают деньги, как нефтяные вышки. Дуглас готовится к поездке на Байконур, примеряет скафандр как новый смокинг. Хрущев в Кремле довольно потирает руки, получая отчеты. Алина в Останкино справляется, держит эфир железной хваткой.
Механизм отлажен. Именно поэтому Создатель стал не нужен.
Взгляд на воду. В черной глади пруда отражаются огни «Плазы».
Вспомнилось обещание. Построить идеальный мир. Мир, где вещи имеют смысл, а люди — цель. Витрина построена. Красивая, глянцевая, манящая. Американцы полюбили эстетику врагов. Невозможное совершено.
Но внутри витрины — пустота манекена.
«Может быть, хватит?»
Мысль крамольная. Предательская. Функция не имеет права на отставку. Но Функция износилась. Металл устал.
Образ дома. Не квартира в высотке на Котельнической. Не люкс в «Астории». Дом где-нибудь в Тарусе. Или в Переделкино. Деревянный. С верандой, выходящей в сад. Чтобы скрипели половицы. Чтобы пахло яблоками и сушеными травами.
Тишина. Никаких телефонов. Никаких телетайпов. Никаких встреч с послами и продюсерами. Только дождь за окном. Книги. И белый лист бумаги.
Пенсия.
Слово, звучавшее в СССР как приговор к забвению, здесь, в сумерках Нью-Йорка, кажется самым сладким на свете. Почетная отставка. Заслуженная. Золота стране принесено столько, что хватит отлить памятник.
Чем заниматься?
