Дом с водяными колесами - Юкито Аяцудзи
– Но ведь с вами…
– Так это выглядит? Что со мной все в порядке? – Масаки комично развел руками, держа незажженную сигарету. – Невероятно. Я же разбит на осколки. Хоть я и выжил, я все равно что бесполезный хлам.
– Не говорите так…
– А, простите. Это не ваша вина. Прошло уже двенадцать лет… Такова судьба, и я с этим смирился. – Говоря это, он непроизвольно кусал губы… И тут Масаки заметил, что взгляд Фурукавы прикован к его левой руке. – Вас интересует это кольцо?
– Нет-нет. – Фурукава отвел взгляд, и Масаки слабо улыбнулся.
– Все эти двенадцать лет я бесцельно слонялся туда-сюда. В отличие от Фудзинумы-сан, который закрылся в созданном им мирке. За это время многое случилось… Я растратил всю денежную компенсацию от него за ту аварию и попал в затруднительное положение. Поэтому в конечном счете я попросил его помощи и со стыдом приехал сюда этой весной. Ну, он, должно быть, думает, что он передо мной непоправимо виноват, поэтому меня радушно приняли, хоть истинных мыслей его я и не знаю.
– Ох.
– И, следовательно, в настоящее время у меня ни гроша в кармане, только это кольцо. – Масаки поднял руку до уровня глаз и пристально посмотрел в крупный кошачий глаз, бликующий на безымянном пальце. – Это кольцо плотно застряло, и я никак не могу с ним расстаться. Все эти двенадцать лет. Я столько раз бывал в таком отчаянии, что думал его продать.
– Так, значит, оно осталось от погибшей в аварии двенадцать лет назад?
– Именно так. Мы должны были с ней пожениться.
– Ох… – Фурукава неуютно огляделся. Масаки зажег сигарету и сел на стул.
– Как-то мрачновато стало. Давайте сменим тему… Фурукава-сан, расскажите-ка про ваш храм.
Малый зал (17:35)
– Ох, сколько ни смотри, а прекрасно, как всегда. Просто прекрасно, – заговорил Гэндзо Ооиси низким голосом. Он эхом отозвался в похожем на пещеру пространстве из холодных каменных стен и высокого потолка, прозвучав несколько глухо. – Ну это просто грешно – запирать такие прекрасные произведения искусства в подобном месте. Тебе так не кажется, Митамура-кун?
Это был малый зал на северо-восточном углу особняка. Троица из Ооиси, Мори и Митамуры сменила мокрую одежду, перевела дух в зале второго крыла и решила вместе осмотреть работы Иссэя Фудзинумы, которые украшали коридоры. Они вышли из прихожей, поскольку начиная оттуда картины висели почти в порядке их создания, и двигались по часовой стрелке.
Стены хранили больше сотни больших и множество малых пейзажей. В этом особняке были собраны почти все работы Иссэя, включая самые первые рисунки и наброски, а те, которые не помещались на стенах, были убраны в хранилище в основном крыле.
– Это безоговорочно нельзя назвать грехом. Мне трудно согласиться с мнением, что выдающиеся художественные произведения должны быть открыты как можно большему числу людей, – ответил Нориюки Митамура. Он рассматривал картины вокруг, опустив руки по швам. Затем Митамура холодно улыбнулся и искоса посмотрел на торговца живописью. – Например, для меня нонсенс, что кто-то считает картины Ван Гога или Пикассо «общечеловеческим достоянием». Общественная оценка – это не более чем механизм, порождающий определенные иллюзии. Сколько из сотни увидевших картины Пикассо могут обнаружить их истинную красоту?
– Весьма резонно.
– Я, конечно, понимаю, что такие споры в равной степени детские и невежественные. И все же я простой хирург, а не художественный критик или социолог, поэтому я могу игнорировать сложные вещи, но не могу не думать о том, сколько в мире найдется людей, которые испытают такой же трепет, как я, при виде работ Иссэя, собранных здесь. Я абсолютно уверен, что немногие смогут почувствовать и понять все то, что я ощущаю, глядя на эти картины.
– Хм. – Ооиси, казалось, был сыт по горло выспренними речами хирурга и сказал: – То есть ты доволен уже тем, что оказался избранным.
– Можно и так сказать.
– Тогда получается, что и ты об этом думаешь. Что хочешь что-то сделать с тем, что Киити монополизировал картины.
– Если ты про то, чтобы прибрать их к рукам, то разумеется.
– И тогда ты бы тоже их монополизировал?
– Конечно. Так ведь, Ооиси-сан, что вы, что профессор, поступили бы так же.
– Нет же… Ну, хотя.
«Именно так».
Сигэхико Мори шел чуть поодаль и, слушая их разговор, поправил очки.
«В конечном счете да, наше желание заключается в том, чтобы монополизировать собранную здесь коллекцию Иссэя вместо Киити».
Мори тоже считал себя «избранным». Он считал себя одним из тех немногих, кто, как и сказал Митамура, мог точно понять картины Иссэя Фудзинумы.
Большинство людей – создания, не способные чувствовать и думать, ограниченные системой под названием «культура общества», которая им же и подчиняется. Понятия «художественность» и «красота» не могли избежать того, чтобы оказаться ограниченными той же системой… Нет, уже сами эти слова – часть системы… Если так подумать.
Если считать, что способность понимать некую художественную ценность есть только у тебя самого, это может привести к характерной заносчивости или, как сказал Митамура, невежественности. Тогда, однако, получается…
«Впрочем, как насчет этого пейзажа?»
Он бросил взгляд на сотый холст, повешенный в круглом зале.
Уже на первый взгляд это была действительно удивительная картина.
На широком холсте 162,2 на 112 сантиметров с верхнего правого угла в нижний левый по диагонали текла «река»… Она напоминала толстый ствол дерева. В этом потоке, где сплетались и растекались светло-синий и коричневый, выплывали три искаженных «окна».
В каждом окне тонкими, но настойчивыми движениями кисти были запечатлены три не связанные между собой изображения. Черный зверь, не знающий своего истинного лица. Утонувший гигантский парусный корабль. Ярко цветущие небесные цветы…
Когда Мори любовался одним этим пейзажем, он был совершенно очарован странным глубоким чувством. И это чувство полностью лишало его «внешнего взгляда» как исследователя истории искусств.
Хоть он и пробовал читать рецензии своего отца, Фумио Мори, на работы Иссэя и пытался использовать и обобщать все полученные за годы обучения знания, он совершенно не мог успешно проанализировать природу этого глубокого чувства.
Он был склонен думать, что этот пейзаж существует далеко за рамками возможности «толкования» в современном значении. Другими словами, разве это чувство, которое невозможно объяснить, не являлось доказательством того, что он сам избранный?
Это трудно понять.
Разумеется, Ооиси, который был способен смотреть на картины только как на предмет продажи, и Митамура, говорящий так, будто уже где-то слышал все это, не были способны понять это чувство.
– И все же, профессор, разве нет
