Республика счастья - Ито Огава

— Такахико! У меня к тебе предложение, — сказала я, решительно выпрямляя спину. Отчего-то я была уверена, что он это видит. Ведь в каком-то смысле ничего не видеть — это все равно что видеть все. И мою фигуру с выпрямленной спиной он так или иначе считывал своим внутренним взором…

— Я могла бы написать письмо за тебя. Но что, если ты напишешь его сам? А я тебе помогу. Что скажешь?

Я была убеждена: в такой ситуации лучшим подарком было бы письмо, написанное его собственной рукой.

— Я? Напишу письмо?

Такого предложения он уж точно не ожидал.

— Конечно, в тех местах, где не сможешь ты, я допишу за тебя как нужно. Но это будет не очень длинное письмо, и если мы немного потренируемся, ты отлично справишься и сам! Ну как?

Немного помолчав, мальчик чуть слышно ответил:

— Хорошо.

В тот же день мы определились с текстом письма. Пожелания у Такахико было два: во-первых, по возможности использовать не только азбуку, но и несложные иероглифы, а во-вторых, писать мелким почерком. По его словам, он умел писать хирагану, но только крупными буквами. А такое письмо напоминает каракули малыша, рассуждал он с высоты своих двенадцати лет. И это было ему неприятно.

Он хотел бы написать ей простыми словами, обычными для своего возраста, но так, чтобы мамино сердце затрепетало от гордости за него. Что говорить, благородство этого маленького джентльмена приводило в трепет даже меня.

В итоге мы решили, что он придет на следующий день и как следует потренируется, прежде чем написать окончательное письмо.

Проводив его, я еще долго стояла на пороге, рассеянно глядя на улицу.

Над самой землей, в лучах солнца, что пробивалось сквозь кроны деревьев, порхала бабочка. Бестолковая и радостная уже оттого, что умеет порхать. Не подозревая о том, что за ней наблюдают, эта красавица танцевала в воздухе, махая полупрозрачными крыльями, и это было прекрасно.

Все ее существо трепетало от счастья и наполненности жизни. Как Такахико. Или как Кюпи-тян. Радуясь своему бытию на всю катушку — просто потому, что они есть.

* * *

Один из стеллажей в «Канцтоварах Цубаки» я отвела для писчей бумаги. Раньше такого уголка в магазинчике не было, но с прошлой весны я выставляю в нем все больше письменных наборов, особенно для взрослых. Конечно, для детей тоже есть несколько симпатичных комплектов, но довольно сдержанного дизайна.

«Как профессиональный писец ты останешься без работы, когда все начнут писать письма своими руками!» — сказала мне однажды мадам Кефир, забежав купить кистевой фломастер для каллиграфии.

Но об этом она, по-моему, беспокоится зря. Лично меня куда больше пугает то, что исчезают почтовые ящики. Которые пропадут окончательно, когда люди перестанут писать друг другу бумажные письма. Точно так же, как исчезли телефонные будки с появлением мобильников.

Какую бумагу для своего письма выбрал бы Такахико? Что-нибудь милое — или совсем простое? Размышляя об этом, я осторожно смахивала пыль с бумажных листов и конвертов.

Антикварный глобус, найденный в старых вещах Наставницы, который я долго держала на палке чисто для красоты, наконец-то исчез: отдала клиенту, который долго его выпрашивал. А на его месте расположила стеклянные перья и пузырьки с чернилами.

Из всех товаров в магазине эти стеклянные перья — самые дорогие. Изготовленные вручную молодым японским стеклодувом, они так совершенны, что при взгляде на них хочется встать по стойке смирно.

— Добрый день!

Такахико является в тот же час, что и накануне. Встав на пороге, он стягивает с головы кепку и отвешивает поклон.

— А это вам! — говорит он и неожиданно протягивает мне веточку азалии с парой пышных бутонов. — Из нашего садика. Я узнаю их по запаху. Какого они цвета?

— Оранжевые. Очень красивые…

— Да? Ну здорово! — радуется он. Определенно, этот мальчик уже почти завоевал мое сердце. Солнце припекает все жарче, и по его вискам стекают капельки пота.

— Большое спасибо… Присаживайся! Сейчас принесу тебе воды со льдом.

Усадив его на табурет, я спешу к холодильнику. А ветку азалии решаю поставить в чашку, чтобы украсить кухню.

— Для начала выберем бумагу! — предлагаю я, как только он выпивает воду.

Еще утром, порывшись в старых запасах, я отобрала с десяток комплектов бумаги с конвертами, более-менее подходящих к нашему случаю. А теперь раскладываю перед Такахико образцы и, пока он ощупывает листок за листком, стараюсь как можно понятнее описать их общий дизайн: картинки, узоры на полях и так далее.

Слушая меня, он гладит кончиками листы, запоминая их размеры и фактуру бумаги на ощупь. Память у мальчика феноменальная: любую новую информацию он усваивает с первых же прикосновений, ничего у меня не переспрашивая.

В итоге он откладывает два варианта, выбрать между которыми уже затрудняется. В одном случае листы шероховатые, с неровными краями и тремя птичками в левом верхнем углу; в другом — бумага немецкая, гладкая, с географической картой на обороте.

Поколебавшись еще немного, он кладет пальцы на немецкий набор. Так задумчиво, словно пытается уловить что-то важное.

— Раньше эта бумага была настоящей картой, не так ли? — уточняет он. — А что именно там изображено?

— Тут какая-то река… и горы, — отвечаю я, приглядевшись.

— Горы?

Не отнимая пальцев от листа, он поднимает голову. Лицо его озаряется таким восторгом, будто он ощупывает настоящую гору.

— Тогда лучше это! — решается он наконец. — Мама обожает горы. Раньше она часто забиралась на какую-нибудь высоту, даже за границей. Но когда я родился, ей стало не до того. Я бы хотел, чтобы она больше путешествовала… К тому же, если птичек на том рисунке всего три, моя младшая сестренка может обидеться.

Он снова касается бумаги с птицами.

— Нас в семье четверо. Было бы четыре птицы — другое дело. Так что… можно я выберу с картой?

— Да, конечно! — отвечаю я, поражаясь, как тщательно он продумывает свой выбор, заботясь о чувствах других людей. Истинный джентльмен!

Чтобы он мог потренироваться как следует, я подбираю бумагу для черновиков — того же размера, что и в немецком комплекте. И усаживаю Такахико за старенький столик, который еще утром вытащила во двор.

— О! Здесь так светло… — бормочет он, выставив перед собой ладошки лодочкой — так, будто пытается зачерпнуть ими солнечный свет. И его случайно брошенные слова вдруг наполняются для меня глубоким смыслом, точно хайку, вдруг сочиненное поэтом на ходу.

Он сидит передо мною с солнцем в ладонях и лучезарной улыбкой на устах — и, похоже, лучше любого зрячего чувствует все, что творится на белом