Республика счастья - Ито Огава
Так что если бы я действительно могла встретиться с Леди Гагой, я хотела бы непременно, хотя бы в двух словах, передать ей, что ее песни меня спасли.
Но та женщина, что слоняется по Камакуре, никакая не Леди Гага, а местная Леди Баба, которая ей подражает.
— А знаешь, на нее стоит взглянуть! В каком-то смысле она даже круче настоящей…
Но, сколько бы Панти ни настаивала, смотреть на старушенцию, похожую на Леди Гагу со спины, мне было совершенно не интересно.
— Но это же все равно подделка! — неожиданно сухо отрезала я, и Панти тут же сменила тему:
— А кстати! Я получила твой бумажный самолетик. Поздравляю!
— И как? Удивилась? — смущенно спросила я.
— Хотела бы я сказать, что да. Но на самом деле я давно подозревала, что этим кончится. Может, ты и старалась видеться с Мицу тайно. Но уверяю тебя, о ваших встречах знали все вокруг!
Вот как? Что ж… Узнаю родную Камакуру. У стен есть уши, у бумажных перегородок ― глаза, и ни от кого ничего не скроешь.
— Теперь я мать одного ребенка. Прошу любить и жаловать! — объявила я с учтивым поклоном.
— Да уж… Мне будет чему у тебя поучиться! — ответила Панти как-то уж очень многозначительно. Я с удивлением посмотрела на нее.
— Я на третьем месяце, — прошептала она мне на ухо.
— Да ты что?! Поздравляю!
Не сдержавшись, я обняла ее как можно крепче. Возможно, еще и потому, что сегодня она выглядела особенно привлекательно.
Как будет выглядеть ребенок Барона и Панти? Что говорить, ее новость была куда ошеломительнее, нежели наша с Мицуро свадьба.
— Только это пока секрет, хорошо? — Прижав палец к губам, она посмотрела на меня в упор.
— Я никому не скажу! — пообещала я.
Говоря «никому», я прекрасно понимала: в ближайшее время даже Мицуро с Кюпи-тян об этом знать не должны. Все-таки умение хранить чужие тайны — основа основ работы писца. Что-что, а этот навык Наставница вколотила в меня с раннего детства, и он укоренился в самом сердце моего естества.
* * *
К концу «золотой недели»[19], когда полуденное солнце пригревало особенно ласково, в дверях «Канцтоваров Цубаки» появился посетитель.
— Добрый день! — пропищал чей-то голосок. Так странно, словно звучал откуда-то из желудка.
Я подняла голову. Передо мной стоял маленький мальчик в бейсбольной кепке.
― Позвольте представиться! Меня зовут Така́хико Судзу́ки. Я приехал из Кита-Камакуры, чтобы проконсультироваться у профессионального писца. Вы действительно госпожа Хатоко Амэмия?
Судя по его речи, мальчик оказался явно взрослее, чем выглядел. Детский голосок, похоже, уже начинал ломаться. Лицо его, а также руки и ноги покрывал очень крепкий загар. О том, что зрение у него ни к черту, я догадалась не сразу. Да, бедняга Такахико был практически слепой. Но поняла я это, лишь заметив, как неуверенно, будто что-то ища, он ощупывал край моего стола.
— Садись, пожалуйста… — ответила я, выдвинув для него табурет.
Но тут же застыла. Как он поймет, где стоит табуретка? И как ему лучше помочь? Не хватать же за руку. Еще испугается…
— О, не волнуйтесь! Я двигаюсь на звук вашего голоса.
Казалось, он уловил мои колебания. И говорил очень спокойно.
Он и правда двинулся в моем направлении — медленным шагом меж уставленных товарами стеллажей. И лишь когда подошел к табурету, я помогла ему сесть.
— Большое спасибо.
Это был очень воспитанный мальчик.
— Я принесу чего-нибудь выпить, — сказала я. — Что предпочитаешь — горячее или холодное?
Немного подумав, он уверенным тоном ответил:
— Если можно, просто воды. Я долго шел пешком, и в горле немного пересохло.
Мне все сильнее чудилось, будто я говорю со взрослым.
— А льда положить?
— Пару кубиков, будьте добры.
Я подождала, пока он допьет. И затем спросила:
— Итак… о чем бы ты хотел проконсультироваться?
Он посмотрел мне прямо в глаза:
― Я хочу написать письмо своей маме. Скоро День матери[20], и я хочу подарить ей гвоздику, а к цветку приложить письмо. Но сам я почти слепой. Для чтения пользуюсь шрифтом Брайля, а когда мне нужно выразить себя, я делаю это устно. Писать не могу. Но в повседневной жизни это меня беспокоит несильно. Просто сейчас я хотел бы посвятить своей маме послание так же, как делают все остальные дети.
С какой любовью его воспитывает мать, было ясно чуть ли не с первого взгляда.
— И что за письмо ты хотел бы ей посвятить? — спросила я.
— Ну… — заколебался он на секунду. — Наверное, поблагодарил бы ее за бенто[21], которые она готовит для меня каждый день… И еще…
Он замолчал.
— Что же еще? — мягко уточнила я.
Он помолчал. Поерзал на табурете. И наконец ответил:
— Я хотел бы передать ей… как здорово, что она моя мама.
Я чуть не расплакалась. А Такахико покраснел, как вареный рак.
Он счастлив, что она его мать? Обычно такие мысли приходят людям в голову уже на склоне лет. Или после потери родителей. Лично я осознала, что счастлива оттого, что Наставница была моей бабушкой, лишь когда она умерла. А Такахико понимал подобные вещи, будучи совсем ребенком.
— Твоя мама, наверное, очень добрая? Что она за человек? — спросила я. Какое счастье, когда у тебя такой замечательный сын!
— Когда она злится, я ужас как боюсь. Но такое бывает редко. Обычно она добрая. Летом водит меня на речку ловить мальков и жарить барбекю. Но сам факт, что я плохо вижу, вовсе не означает, что она может целовать меня на каждом шагу. Я бы хотел, чтобы она это прекратила…
Такахико сердито надул губы. И стал такой милый, что целовать его и правда можно было до бесконечности.
— А каково это — ничего не видеть? — осторожно спросила я. Почему-то я была уверена, что он поймет меня правильно.
— Дневной свет от ночной темноты я отличаю. Когда я нахожусь на свету, мир становится ярче. Маму это беспокоит: она боится, что, если я пробуду на свету слишком долго, со мной может случиться солнечный или тепловой удар. Но я обожаю находиться на солнце…
Что говорить, в этом мальчике ощущалась такая несокрушимая жизненная сила, словно он и правда был
