Республика счастья - Ито Огава

Писать вслепую его научил отец. Их «банные уроки», рассказывает он, проходили в ванне, куда они с папой залезали вдвоем. Каждый новый знак отец рисовал пальцем у мальчика на спине, а сын должен был воспроизвести то же самое уже на спине родителя. Этот процесс они повторяли снова и снова, пока Такахико не запомнил обе азбуки и самые базовые иероглифы — достаточно, чтобы написать письмо самому. Так что теперь написать письмо своей рукой ему будет не так уж и сложно.

Для начала мы тренируемся вместе: я осторожно направляю его руку своей, и с каждым новым знаком его почерк становится все увереннее. Текст письма он запомнил наизусть еще вчера.

Четвертый черновик он уже пишет самостоятельно. Как и прежде, к концу каждой строки буквы получаются крупнее. Но это единственное, о чем мне приходится напоминать ему, пока он не дописывает текст до конца.

— Ну что? Теперь попробуешь набело? — предлагаю я. Он решительно кивает. Ему важно закончить письмо еще при свете солнца.

Я снова подтачиваю карандаш, чуть скругляю острый кончик серебристого грифеля — и вставляю инструмент в его пальцы.

— Готов?

— Да…

Я легонько касаюсь его плеча. Чуть напрягшись, он делает два больших вдоха. Моя ладонь остается у него на плече. И лишь когда он склоняется над чистым листом, я отнимаю руку, чтобы поправить карандаш в его пальцах.

После каждого тщательно выписанного иероглифа мальчик поднимает голову к солнцу, и глаза его движутся под закрытыми веками, словно по памяти проверяя написанное. Возможно, таким образом он вспоминает, что и как выводили пальцы отца на его спине. Но мне так и чудится, будто в эти секунды он беседует с Богом Солнца на языке, известном лишь им двоим.

Мама!

Спасибо, что каждый день готовишь мне вкусное бенто.

Я очень рад, что ты моя мама.

Надеюсь, теперь ты сможешь подняться на самые разные горы.

Только у меня к тебе просьба.

Через год я пойду в седьмой класс.

Я уже не в там возрасте, чтобы ты осыпала меня поцелуйчиками.

Такахико

Его пальцы откладывают карандаш, плечи медленно расслабляются. Даже самые сложные из иероглифов, которые долго не давались ему в черновиках, в итоге выглядели очень даже неплохо.

— Отличное вышло письмо, Такахико!

Расположение текста на листе и количество букв в каждой строке он продумал очень толково. И даже подпись проставил в точности там, где нужно, — не только с отступом от текста, но и с небольшим пробелом внизу.

— У тебя красивое имя! — говорю я. Он смущенно улыбается. Я сгибаю листок пополам, прячу в конверт.

— Ну вот… держи! ― говорю я и вкладываю письмо в его руку.

— Сколько я вам должен? — спрашивает он, поднимаясь.

Во сколько оценивать такую «работу», я даже не представляю. Скорее уж, я и сама не прочь отблагодарить его как-нибудь.

— Давай ты просто заплатишь за бумагу. Сколько там… один комплект — сто иен? Уступаю за пятьдесят!

— Да что вы?

От радости он замирает, не зная, что сказать.

— Купишь маме самую красивую гвоздику, — добавляю я.

— Огромное вам спасибо! — выпаливает он наконец. И, спохватившись, выуживает из кошелька монетку в пятьдесят иен.

Если бы в дырочку этой монетки он продел красивый шнурок, я бы носила ее на груди как медаль, подумалось мне[23]. Что ни говори, а такой работой и правда можно гордиться!

* * *

Сама я дарила подарок на День матери только однажды. Когда была такой же первоклашкой, как сейчас Кюпи-тян. На деньги, полученные еще на Новый год от тетушки Сусико́, я купила Наставнице букетик красных гвоздик. Конечно, мне хотелось ее порадовать. Но это обернулось катастрофой.

Пристально посмотрев на цветы, что я протянула ей, Наставница сухо объявила:

— А я предпочитаю японские гвоздики. Миниатюрные и изящные. Надэсико́[24] — вот что нужно дарить на День матери! А не эти голландские лопухи, которые всучивают наивным покупателям флористы со своими оранжереями…

Резким движением она вернула мне букет, даже не развернув его. И добавила:

— Ступай и верни это продавцу! Нечего тратить деньги на эти жалкие сорняки, которые к утру все равно завянут…

Я проревела весь остаток дня. Заливаясь слезами, добрела до ближайшей цветочной лавки и сквозь рыдания объяснила продавцу, что случилось. Хвала богам, тот вошел в мое положение и выкупил мой «подарок». Но даже теперь, когда я прохожу мимо его витрины, горькое воспоминание разъедает меня изнутри.

Откуда мне было знать, что в тот день Наставница тайком проследила за мной? И даже написала об этом своей подруге Сидзуко, жившей в Италии. В том письме она горько раскаивалась, что так со мной обошлась. Похоже, она никак не ожидала от меня такого подарка. И отказалась от моих цветов, да еще так резко, чтобы хоть как-то замаскировать свое удивление, хотя на самом деле страшно ему обрадовалась.

Вот как вышло, что я дарила ей гвоздики только раз в жизни. Но с тех пор на каждый День матери мы обе вели себя так, словно этого праздника не существует.

Наверное, потому я и не умела праздновать этот день. Когда все вокруг только и повторяют: «День матери, День матери», я ощущаю себя как рыба, вынутая из воды. Ведь если в такой день тебе некому дарить гвоздики, ты не имеешь права на существование…

Хотя на самом деле День матери — очень хороший праздник. И понять это мне помог Такахико.

У каждого человека есть мама. У меня, у Кюпи-тян, у Такахико. Кто-то ни разу в жизни не видел свою. Кто-то видел, но уже и не помнит. А кто-то и помнит, да не видится. Но в тот самый миг, когда мы впервые кричим, выбравшись на белый свет, у каждого человека есть мать — это данность. Неоспоримая и неотменимая.

* * *

Всю «золотую неделю» я крутилась как белка в колесе. Вообще-то, в эти самые долгие выходные вся Камакура каждый год традиционно вкалывает себя не помня. Но почему-то именно этой весной туристов съехалось столько, что не продохнуть. И даже в «Канцтоварах Цубаки», где обычно зеваешь от скуки в ожидании клиента, поток покупателей не иссякал до позднего вечера.

С одной стороны, конечно, меня это радовало. Но с каждым новым днем в голове все тревожнее звучал вопрос: а что, если этот клиентский ураган не утихнет уже никогда? Мы с Мицуро, каждый на своей