Республика счастья - Ито Огава
— Ты у нас профи, тебе и решать! — только и ответил он, ловко вылепливая из остатков риса с мальками аппетитные онигири[15]. Лепить из остатков ужина онигири, чтобы поджарить на завтрак, — давняя традиция в семье Морикагэ.
На следующее утро мы заглотили жареные онигири с супом мисо и тут же приступили к делу.
Первым делом каждому нужно было везде расписаться.
— Подписываем строго по очереди: сначала Мицуро-сан, потом я, а затем Кюпи-тян! Все запомнили?
Еще с тех пор, как он подписывал наше свидетельство о браке, я начала с удивлением замечать, что жуткий почерк моего мужа никак не вяжется с его почти ангельской безупречностью.
— Папа пишет как курица лапой! — хмурилась то и дело бедная Кюпи-тян.
— Прости, прости! — вскрикивал каждый раз Мицуро, но сколько ни упражнялся, изводя листок за листком, его подпись все равно оставалась корявой.
Впрочем, я понимаю: по одному лишь почерку судить о человеке нельзя. И понять это меня заставила моя встреча с Карен.
В первый же день нашего знакомства Карен призналась мне, что почерк у нее просто ужасный. Но это было не так. Все-таки главное в буквах от руки не то, насколько они стройны или корявы, а то, сколько в них вложено души. Точно так же как кровь разбегается одновременно по множеству вен — если кончику кисти удастся передать через эти буквы чье-то тепло, заботы и чаяния, читающий непременно это почувствует. Я искренне в это верю.
— Каждую буковку сердцем пиши — будут все буквы у нас хороши… — бормотала я мантру Наставницы, выводя в своем имени иероглиф «ребенок»[16]. Недовольная папой Кюпи-тян, видимо, решила постараться на совесть и раз за разом выводила свое имя любимым каллиграфическим фломастером. К моей огромной радости, ни одна из ее подписей не вышла зеркальной. Отличный результат наших с Кюпи-тян тренировок! Еще перед тем, как Кюпи-тян пошла в школу, я с согласия Мицуро начала заниматься с малышкой чистописанием.
Да, из нее до сих пор выскакивают буквы, написанные наизнанку, но уже гораздо реже, чем раньше. Уж по крайней мере, свое имя она пишет теперь безупречно.
Так стоит ли специально заниматься коррекцией ее почерка? Этот вопрос мы с Мицуро обсуждали очень серьезно. В детстве его переучивали с левши на правшу насильно. Из-за чего, по его же признанию, он до сих пор путает, где лево, где право. И поэтому теперь он предложил спокойно подождать, пока тяга дочери писать наизнанку не выветрится сама.
Но я возразила ему. Да, левши от своей странности страдают только сами, и окружающим их «инаковость» не мешает. Но ведь буквы — это, кроме всего, еще и средство передачи своей воли собеседнику! И если зеркальным почерком передачи не происходит, значит, коррекция нужна прямо сейчас, и как можно скорее… Так считала я. В конце концов Мицуро согласился со мной, и мы с Кюпи-тян занялись исправлением ее почерка всерьез.
Вслед за Мицуро, сразу под его именем, везде подписалась и я. И каждый раз, выписывая очередной иероглиф «голубка», утопала в думах о Наставнице. Она верила, что, раз уж голубям даны крылья, эти птицы доставляют на них людям некое послание, и потому нарекла меня голубкой по жизни. За это я и любила его всегда. Но с такой стороны ощущаю его впервые.
Подписав все оповещения, Мицуро-сан ушел вниз открывать кафе. И всю оставшуюся работу мы с Кюпи-тян, как могли, доделывали уже вдвоем.
Кюпи-тян стала складывала самолетики — с таким энтузиазмом, что они выпархивали из ее пальчиков один за другим.
Но тут мы уперлись в страшный вопрос.
Клеить марки на уже написанные адреса? Или прописывать адреса по уже наклеенным маркам? Поломав голову, мы все же решили, что марки лучше наклеивать в самую последнюю очередь, ведь так оно и правда выглядит гораздо сохраннее. К тому же, если писать поверх марок, любая ошибка кисти потребует возни с отдиранием испорченной марки, а это уже и муторно, и накладно.
И все же Наставница, насколько я помню, всегда надписывала адрес послания поверх уже наклеенных марок. Именно так, считала она, мы выстраиваем наш баланс доверия с адресатом, ведь ошибаться в написании чужого адреса недопустимо.
— Ну? Чем займемся дальше? — спросила я.
— Дальше лучше что-нибудь съесть, — отозвалась Кюпи-тян и рухнула всем телом на столешницу, точно кукла, в которой кончились батарейки.
— Ох… Прости меня!
Я и не заметила, сколько времени пролетело.
— А что бы ты хотела съесть? — уточнила я.
— Хлеба!
— Замечательно. Тогда летим за покупками в «Бергфельд»!
Опустив детское кресло у велосипеда Мицуро, я заставила Кюпи-тян надеть шлем. Кюпи-тян больше не соглашалась болтаться в кресле для малышей, поэтому каждый из нас поехал на своем велосипеде: я на родительском, с пустым сиденьем за спиной, а она — на своем детском.
— Только следи за машинами!
— Ладно!
Напрямик, вдоль автобусного маршрута, добираться быстрее, но все-таки движение там слишком плотное, подумала я. И мы понеслись в объезд, петляя по переулкам мимо храма Эга́ра-Тэндзи́н. При этом я всю дорогу только и оглядывалась назад — проверить, что с Кюпи-тян все в порядке. Случись что с ней ― я этого не переживу. Я слишком волнуюсь за нее, чтобы любоваться цветущей вдоль обочин сакурой.
В колбасной лавке по соседству с гастрономом «Бергфельд» мы купили крем-крокеты с крабами и колбасы с ветчиной, а уже в «Бергфельде» затарились гамбургерами, булками для сэндвичей и крендельками с солью, которые так обожает Мицуро-сан.
Гастроном «Бергфельд» — магазин всех мечтаний моего детства. Наставница старалась не баловать меня сладостями, особенно европейскими. А ромовый ежик «Бергфельда» все юные годы оставался моей недостижимой любовью, далекой и загадочной, — такой, что при одной мысли о нем сразу слюнки текли. Теперь, когда я вспоминаю об этом, меня душат стыд и раскаяние. Но та школьница, которой я была, по дороге домой могла часами простаивать у магазина, уперевшись взглядом в витрину. А точнее — в ромовых ежиков из тертых сухофруктов в шоколаде, которые были там неизменно.
― Поппо-тян! Вон твои ежики!
С тех пор как я рассказала эту историю Кюпи-тян, при каждом нашем визите сюда она тут же прилипает к витрине у входа, проверить, есть там ежики или нет.
А
