Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

По мере того как судебное разбирательство набирало обороты, Макмагону становилось все более очевидно, что доказательства выглядят удручающими. Специальный констебль Дик, превознесенный в зале суда как «герой дня»[252], дал показания, как вырвал пистолет из его рук, и особое внимание было уделено, казалось бы, невинной детали – почему Макмагон держал почтовую открытку с изображением короля, когда его арестовали. (Макмагон утверждал, что пытался «уберечь от повреждений редкий снимок Его Величества»[253].) Хатчинсон словно мимоходом затронул в разговоре со старшим инспектором Сэндсом скользкий вопрос о происхождении оружия у подсудимого – «Разве… Макмагон не упоминал… что в конце 1935 года выполнял некое поручение, передавая сведения властям, что и вынуждало его носить револьвер для самообороны?» – но Сэндс отделывался уклончивыми отговорками, демонстрируя полное неведение, а Хатчинсон, в свою очередь, не проявил особого упорства, оставляя этот вопрос без должного развития.

Однако, когда в ходе процесса всплыл факт прежних контактов Макмагона с полицией, невозмутимый судья Гривз-Лорд был вынужден вмешаться, пресекая на корню линию допроса Хатчинсона, недвусмысленно заявив: «Это в корне противоречит всем правилам доказывания. Вы не вправе требовать от свидетеля показаний о том, что ему не известно доподлинно»[254]. Тем не менее невысказанный вопрос словно тень навис в зале суда. Человек, дерзнувший на столь экстравагантный выпад перед лицом монарха, явно был склонен к фантазиям, но оставался открытым вопрос – сколь велика его потенциальная опасность? И почему же тогда этот высокопоставленный представитель полиции не смог просто опровергнуть эти нелепые утверждения?

Позже Макмагон писал, что «когда, несомненно, истинные факты были доведены до сведения [высокого] начальства, которое приняло решение выдвинуть первое обвинение, они оказались в затруднительном положении»[255]. Не без удовлетворения он сообщал: «Они столкнулись с тем, что, если не будут приняты какие-то особые меры, все факты, о которых я рассказывал ранее, всплывут в качестве доказательств». Речь шла, по его словам, о «связи иностранной державы с заговором с целью убийства Короля», что, как он сказал, «может вызвать международные осложнения в самый неподходящий момент». Не меньшей угрозой для национальной стабильности было его замечание, что «хотя власти располагали полной информацией об этом, они не предприняли необходимых шагов для предотвращения происшествия»[256].

Он был прав. Будь он безумцем-одиночкой или пешкой в чужой игре, он действительно изо всех сил пытался предупредить Особый отдел о возможной попытке покушения на жизнь короля 16 июля, и письмо, адресованное Саймону, где он грозил: «В течение 24 часов… воспользуюсь собственной прерогативой и добьюсь необходимого удовлетворения, которое, по моему истерзанному разумению, посчитаю достаточным», было предъявлено суду. И вот, словно по некоему предопределению, судья Гривз-Лорд, прибегнув к надуманному предлогу, обратился к коллегии присяжных заседателей с просьбой вынести вердикт о невиновности Макмагона по наиболее серьезным статьям обвинения – «демонстрация оружия в непосредственной близости от Короля с целью нарушения общественного спокойствия» и «угроза револьвером жизни Его Величества», тем самым фактически исключив возможность признания его виновным в государственной измене. Макмагон впоследствии утверждал, что его адвокат настойчиво склонял его к признанию вины в расчете на снисхождение приговора, но он отверг этот путь, настояв на своем праве дать показания в качестве свидетеля. Это решение обернулось для него настоящей катастрофой.

В своих записях о своих показаниях Макмагон писал: «Меня вызвали на свидетельскую трибуну, чтобы я изложил все, как было. Если бы мне позволили сделать это заявление по-своему, все было бы хорошо. Но стоило мне открыть рот, как мой же адвокат начал перебивать меня вопросами, которые… лишь запутали дело и вконец разрушили убедительность моего рассказа»[257]. Более поздняя газетная хроника судебного заседания рисует картину более объективную и, вероятно, более близкую к истине. В нем описывается, как Макмагон говорил «торопливо и сбивчиво», произнося длинные, нечленораздельные фразы, которые тонули в гуле зала и оставались непонятными для суда, раз за разом повторяя ту же сумбурную историю, что и в Особом отделе – о вербовке агентами иностранного государства за деньги, начавшейся еще в октябре 1935 года. Он твердил, что ему посулили 150 фунтов стерлингов за убийство короля – сумму, которую Хатчинсон в ходе перекрестного допроса презрительно высмеял как «жалкие гроши за риск собственной жизнью». Оттауэй присутствовал в зале, фигурируя в газетных отчетах как «майор К.С.» и «представитель военного министерства», но от дачи показаний благоразумно воздержался. Макмагон же, как ни в чем не бывало, продолжал настаивать, что отнюдь не желал гибели Эдуарда, но, напротив, стремился спасти его.

Хотя Хатчинсон, вероятно, сам того не ведая, коснулся в своей речи подлинных фактов из истории Макмагона, таких как упоминание о таинственной госпоже Понте, сотруднице итальянского посольства, ему так и не удалось поколебать убеждение суда в том, что вся эта запутанная сага – не более чем цепь болезненных фантазий и преувеличений, порожденных неуравновешенным разумом психически больного человека – как, собственно, Хатчинсон и предполагал в частной беседе с Николсоном. Поэтому генеральный прокурор смог предположить, «что история о заговоре – плод воображения». Макмагон возразил: «Вы ведь не хотели, чтобы я приходил сюда и давал показания… Мне ведь предлагали сделку – признание вины в обмен на снисхождение. Зачем бы вам понадобилась эта сделка, если не для того, чтобы укрыть чужие прегрешения?!»[258].

Едва Макмагон покинул свидетельскую трибуну, обливаясь потом, Сомервелл описал его как «совершенно ненадежного человека» и с издевкой окрестил его показания «историей в духе бульварных романов Эдгара Уоллеса». Даже признавая, что «Макмагон действительно состоял в контакте с иностранным государством», он не преминул заострить внимание присяжных на его ирландском происхождении, которое, дескать, «в глазах иностранцев [означало], что ирландцы якобы были воспитаны в ненависти к Великобритании»[259]. Заклеймив его как «совершенно опустившегося человека», он не оставил у присяжных ни тени сомнения в том, что перед ними – фантазер, чьи измышления усугублялись крайне пристрастным заключительным словом судьи: «Скажите на милость, разве человек, движимый лишь желанием выразить протест, отправляется в людное место с револьвером, снаряженным четырьмя боевыми патронами из пяти?!»[260].

Макмагона признали виновным и приговорили к 12 месяцам каторжных работ – таков был вердикт судьи, окрестившего его «одной из тех заблудших душ, что мнят себя героями, стремясь привлечь внимание к своим мнимым обидам». Гривз-Лорд, не скрывая высокомерия, изрек, что сравнительная мягкость наказания объясняется его нежеланием «творить из [Макмагона] этакого мнимого героя…»: «Я не намерен выносить приговор, который бы способствовал подобной метаморфозе»[261]. В конечном счете, несостоявшихся цареубийц не удостаивали годом тюремного заключения