Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Те, кто имел дело с Макмагоном на протяжении последнего года, вероятно, облегченно вздохнули, наконец-то избавившись от его навязчивого присутствия, – он вновь канул в бездну тюремной системы, его история была развенчана, а доверие к нему подорвано. Но они упустили из виду одну немаловажную деталь – его солиситора[263]. Керстайн, в отличие от Хатчинсона, продолжал упорно верить, что в сумбурных заявлениях Макмагона, сколь бы противоречивыми и запутанными они ни казались, скрыто некое зерно истины, и 15 октября он обратился с официальным письмом к министру внутренних дел, стремясь прояснить достоверность слов Оттауэя – как сказанных, так и утаенных. Макмагон утверждал, что ему было сказано следующее: «Все в порядке, Мак. Что бы ни случилось, о тебе позаботятся и защитят, только начальство не советует ничего фиксировать на бумаге»[264]. Керстайн в своем обращении деликатно намекал: «Мы понимаем, что сколь бы весомым ни было подобное обещание неприкосновенности от судебного преследования, оно не имеет юридической силы ни в одном уголовном суде… однако, если вы убедитесь… в правдивости слов нашего клиента, это лишь укрепит вашу уверенность в том, что мой подопечный отнюдь не руководствовался преступными или непатриотическими мотивами»[265]. Он недвусмысленно дал понять, что действует отнюдь не по указке Макмагона, а из желания добиться справедливости.
По мере того как Макмагон все глубже погружался в пучину параноидальной уверенности, будто Керстайн похитил у него сотни фунтов стерлингов, «выплаченных сторонами, опубликовавшими клеветнические заявления касательно меня и инцидента с револьвером»[266], – тон служебных записок Кэрью Робинсона из министерства внутренних дел становился все более возмущенным. Описывая Керстайна как «явно введенного в заблуждение», он пересказывал суть доводов солиситора: история Макмагона, дескать, в своей основе правдива, ее огласка в Олд-Бейли чревата международным скандалом, апелляция же обречена на провал, а посему – единственный выход – полное помилование. При этом Робинсон, признавая, что «Макмагон действительно обращался к Коммунистической партии, чтобы излить свои личные обиды», предпочел умолчать о его прежних связях с MI5 и предоставлении им информации, касающейся итальянского посольства. Загадочным образом «иностранная держава», на которую, по его словам, он работал, в пересказе Робинсона сменилась с Италии на Германию. Робинсон резюмировал: «Кажется совершенно очевидным, что в его рассказах нет ничего о заговоре с целью убийства короля Эдуарда», но тут же предположил, что «есть основания полагать, что история Макмагона спонсируется газетчиками, а г-н Керстайн намерен вести дело таким образом, чтобы обеспечить себе и своим клиентам хороший “материал” для сенсационных публикаций»[267].
Робинсон, более всего озабоченный тем, чтобы ни единый отголосок сенсации или скандала не просочился в прессу, добился того, что Макмагону было отказано в апелляции, и тот, безропотно отбыв положенный срок, был выпущен на свободу лишь 13 августа 1937 года, где его ожидали лишь жена да неизменный Керстайн. Присутствие последнего, учитывая параноидальные излияния его клиента, казалось поистине неожиданным. Чтобы избежать нежелательной шумихи вокруг столь необычного дела, освобождение Макмагона было обставлено покровом строжайшей тайны – его выпустили на волю под покровом ночи, вопреки обычной практике утренних освобождений.
Он был сломлен. Испепеляющая тень дурной славы, нависшая над ним, окончательно перечеркнула любые надежды на возвращение к честному заработку, даже если бы он сам того и пожелал, и он вновь канул в пучину пьянства. Его немногочисленные публичные заявления отличались вопиющей противоречивостью. В пространном сочинении «Он был моим королем», написанном в попытке самооправдаться, он расточал Эдуарду льстивые дифирамбы, ровно как и в «апелляции», изданной в сентябре 1938 года, где он сравнивал себя с капитаном Дрейфусом и Оскаром Слейтером[268], возвеличивая монарха как «величайшего правителя Англии» и превознося его как «ВЕЛИКОГО КОРОЛЯ, ВЕЛИКОГО ДЖЕНТЛЬМЭНА [sic] и ВЕЛИКОГО ГУМАНИСТА», при этом, однако, не уставая твердить о своей тайной разведывательной миссии.
Как ни печально, но последующие эпизоды, когда Макмагон вновь привлек внимание MI5, пришлись на тяжелые годы Второй мировой войны – сперва из-за письма на поддельном бланке военного министерства, где он призывал к изгнанию «жуликоватого еврея Хорбе-Лиша» (Лесли Хор-Белиша, военный министр тех лет) и клеймил Эдуарда, пользующегося поддержкой Хор-Белиши, «изгнанным предателем Виндзором». Затем Макмагон оказался тесно связан с Англосаксонской лигой, или так называемым Народным альянсом (People’s Alliance) – сборищем британских фашистов, и не прекращал переписку с Освальдом Мосли даже после окончания войны. Как с отчаянием писал один из сотрудников Особого отдела, «я думаю, что он из тех людей, которые постоянно придумывают великолепные схемы, но у которых очень мало способностей для их реализации»[269]. В 1951 году его вновь отправили за решетку на три долгих года, на сей раз – за незаконное присвоение 1600 фунтов стерлингов для фиктивной компании под названием «Издания современного общества» (Modern Society Publications), и, в конечном итоге, он скончался в 1970 году, преданный забвению и погрязший в нищете.
И по сей день невозможно с уверенностью сказать, что же в действительности произошло 16 июля 1936 года и каковы были подлинные мотивы злоумышленника. И все же одна деталь упорно приковывает внимание, оставаясь при этом необъяснимой и недооцененной. Записка, начертанная рукой Макмагона незадолго до его падения в бездну бесславия – «Мэй, я люблю тебя», – по общему мнению, была адресована его супруге. Но жену его звали Роуз, и нигде в их переписке, сколь тщательно она ни изучалась (включая письмо Роуз к Уоллис Симпсон от 1938 года с мольбой о помощи в трудоустройстве), ее не называют Мэй. Поэтому вряд ли стоит считать простым совпадением тот факт, что одной из ближайших соседок Макмагона в Бейсуотере была некая Мэй Галли, также связанная с Эдит Сущицки, русской эмигранткой и вербовщицей для знаменитой кембриджской шпионской сети. Весьма вероятно, что они были любовниками.
Сколь ни словоохотлив был Макмагон, о «другой» Мэй он упорно хранил молчание. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу и агентом Особого отдела, чтобы сложить воедино пазл интриги, за которой маячила тень коалиции недовольных коммунистов, итальянских шпионов и их тайных пособников, чьей конечной целью было устроить громкий скандал вокруг фигуры новоиспеченного короля Англии. Им, бесспорно, повезло найти в лице Макмагона столь податливую пешку – фантазера, которого можно было кормить смесью правды и лжи и чьими руками можно было дергать за ниточки спецслужбы; но, увы, им не повезло из-за его крайней неуравновешенности и ненадежности. И все же, так и хочется верить, что в тот роковой миг, оказавшись лицом к лицу с Эдуардом, Макмагон искренне не понимал, что же он
