Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Эдуарда призвали дать честное слово, и он дал клятвенное заверение в платоническом характере их отношений; однако в меморандуме Уиграма было отмечено, что «сотрудники принца были повергнуты в ужас наглостью заявлений Его Королевского Высочества. Помимо того, что они лично видели Его Королевское Высочество в постели с миссис С., они располагали неопровержимыми свидетельствами того, что принц и Уоллис даже жили вместе»[127]. Не менее потрясенный Годфри Томас в послании к Уиграму констатировал: «Бессмысленно взывать к его нравственности, ибо он начисто лишен понятия о достоинстве – он попросту ведет монархию к гибели, но, по всему видно, не осознает этого»; и, с горечью отметив, что «почти весь Лондон глумится над тем, как он выставляет себя на посмешище, столь явно подчиняясь воле этой женщины и исполняя каждое ее повеление», сетовал: «Я крайне возмущен тем, что мое здоровье подорвано, а волосы поседели единственно и исключительно из-за этой женщины»[128].
Не только здоровье Томаса оказалось жертвой дела Уоллис. 16 января 1936 года, во время охоты в Виндзорском парке, Эдуарда известили, что его отец угасает. Он поспешил в Сандрингем, чтобы проститься с Георгом V, и вскоре, 20 января, было выпущено официальное сообщение: «Жизнь короля мирно клонится к закату». Что десятилетия спустя стало достоянием истории, так это то, что королевский врач Бертрам Доусон ввел королю инъекцию – смесь морфия и кокаина, чтобы приблизить его кончину. Мотивы были двояки: облегчить его уход и позаботиться, чтобы весть о смерти монарха появилась в утренних, а не в менее значимых вечерних газетах.
Король угасал, и его близкие сплотились вокруг него. Уиграм язвительно заметил, что «непосредственно перед концом принц Уэльский впал в истерику, громко плакал и беспрестанно обнимал королеву… [которая] сохраняла поистине королевское хладнокровие и отвагу»[129]. Почти сразу после смерти мужа королева Мария склонилась к руке сына и произнесла фразу, которой, сумей кто разглядеть ее пророческий смысл, суждено было стать предвестием грядущего национального кризиса: «Король умер. Да здравствует король!»
Друг и советник Эдуарда VIII, Уолтер Монктон, позднее изложил в откровенных, но так и не увидевших свет[130] мемуарах свои размышления о короле в роковом 1936 году. Он писал, что Эдуард «установил для себя высочайшие критерии добра и зла, весьма, впрочем, причудливые и порой раздражающие. Иногда создавалось впечатление, что бог, в которого он веровал, – это некое всемогущее существо, которое подкидывает ему козырей и не ставит преград никаким его желаниям»[131].
С самого начала его правления это вылилось в череду мелочных, порой откровенно злобных поступков. По завету Георга V часы в Сандрингеме всегда спешили на полчаса. Эдуард, раздраженный тем, что счел бессмысленным цеплянием за «стародавние устои», сердито заявил: «Я живо разделаюсь с этими чертовыми часами»[132] – и настоял на их немедленном переводе на верное время. Это сопровождалось, по выражению Хелен Хардинг, «неистовой и бессмысленной»[133] скорбью.
Его поведение, казалось, не имело иных разумных объяснений, кроме панического ужаса от осознания, что судьба, бремя которой он не понимал, вот-вот его настигнет.
Не было оснований полагать, что Эдуард VIII не сумеет снискать славу великого монарха в глазах подданных. В отличие от чопорных предшественников, он был молод, статен и одарен, как писала газета The Times, «обезоруживающей улыбкой… заразительным мальчишеским задором… пленительной способностью располагать к себе представителей всех народов Соединенного Королевства и Империи». Перечитывая эту передовицу сегодня, многое в ней воспринимается как горькая ирония над тогдашними деяниями Эдуарда – «его вдумчивая тактичность… его восхитительное чувство юмора… его свобода… он покорил сердца бесчисленных мужчин, женщин и детей». Злая ирония судьбы заключалась в том, что этот дифирамб был создан еще в 1928 году и лишь подвергался редакторской правке по мере необходимости, словно некролог, написанный задолго до кончины. Джеффри Доусон, редактор издания, не пылал особым почтением к новому королю, но в тот момент превыше всего ставил коммерческий успех. Описывая 20 января в своем дневнике как «долгий, тяжелый день», он сетовал, что к моменту кончины Георга V они уже отпечатали 30 000 экземпляров газеты, но с гордостью отметил, что уже после внесения необходимых правок – в выпуск были добавлены мемуары почившего монарха и фотоприложение – тираж в 300 000 экземпляров был полностью распродан[134].
Болдуин в публичном обращении превознес Эдуарда, отметив, что тот обладает «личностью, в коей щедро сочетаются опыт в делах государственных, плоды многочисленных путешествий и всеобщее расположение», и, быть может, с едва заметной долей иронии, заметил, что «он обладает более обширным и личным познанием всех сословий своих подданных, нежели его предшественники»[135]. Новый монарх, бесспорно, имел свои достоинства. Он был исполнен обаяния, энергии и, по видимости, искренне проникся идеей стать новым государем для новой эпохи. Он не был скован рамками викторианской морали, но являл собой образ современного, прогрессивно мыслящего человека. Джон Саймон даже удостоил его звания «самой всенародно любимой личности в мире»[136], что отнюдь не казалось преувеличением.
И все же с первых же дней его правление было словно омрачено предчувствием беды. Саймон также отметил, что «если у него и были какие-либо серьезные интеллектуальные интересы, они были скрыты даже от его близких», у него «не было чувства королевского достоинства», и его попытки внести больше неформальности в мероприятия, которые были по сути церемониальными, не всегда «венчались успехом»[137]. Иногда эти усилия были непреднамеренными. Достаточно вспомнить досадный инцидент, когда во время пышной церемонии пронесения гроба его отца по улицам Вестминстера мальтийский крест, венчавший королевскую корону, сорвался и упал на дорогу, что вызвало почти истерический возглас Эдуарда: «Боже! Что будет дальше?». Как едко заметил один из свидетелей, «что ж, достойный девиз для нового царствования»[138].
По завершении траурных церемоний Эдуарду предстояло сформировать свой штат, ключевой фигурой в котором должен был стать личный секретарь, именуемый также «первым министром короля». В обязанности этого доверенного лица входило быть наставником правителя, держать его в курсе всех политических и общественных течений в стране и предлагать, по мере сил, беспристрастные и взвешенные суждения. На этот ответственный пост был избран Алек Хардинг, закаленный службой в Букингемском дворце и бывший помощник личного секретаря Георга V, ибо прежний глава штата лорд Уиграм «довольно скоро после начала нового царствования [пришел] к осознанию, что не в силах продолжать»[139].
Хардинг, по всем признакам, был безупречным кандидатом, по крайней мере, в теории. Как писала его супруга Хелен, «мой муж превыше всего ставил долг перед нацией и Империей тех лет… Корона была для него священным символом национального и имперского единства»[140]. Он был человеком несгибаемых убеждений, порой доходивших до ханжества[141],
