Уральский следопыт, 1982-05 - Журнал «Уральский следопыт»
Почему преподобный отец Иероним так настойчиво ориентирует их на Дударя? Стоп! Хлопцы говорили, что Дударь второй день безотлучно сидит в лодке у Красовщины и ловит для колхозной ухи рыбу по просьбе председателя. Только ли поэтому околачивается там мнимый глухонемой?
Подполковник поднял телефонную трубку:
– Колхоз? Мойсенович? Где мои ребята? Найди, пожалуйста, любого и пусть немедленно ко мне. Хоть на помеле, хоть на ковре-самолете, но молниеносно! Нет, только одного, второй пусть сидит на месте.
Через сорок минут в кабинет влетел коричневый от пыли Юра Харламов. Он забыл даже заглушить мотоцикл у подъезда.
– По вашему приказ…
– Выключи к лешему свой ракетоплан, – взялся за виски подполковник. – Вот так. Теперь слушай: Дударь там? Рыбу ловит? Глаз не спускать с него. Лодку немедленно обыскать до последней шпаклевины. И докладывать мне через каждые два часа, с кем он контачит. Домой звони, если здесь не найдешь.
– Ясно. У нас есть еще одно, Василий Кондратьевич. Две параллельные царапины, толстая и тонкая, обнаружены на чемодане кузнеца деревни Козляны Константина Буйко!
Иллюзии и сомнения
Кузница, куда по дороге со станции в Кра-совщину забрел Казимир, встретила его неверным светом маленького горна и тишиной. Кузнец сидел на дубовом обрубке неподвижно. Он был сердит из-за пораненного пальца, по которому попал сорвавшимся зубилом, когда отрубал шинную полосу. Та светилась вполнакала, досадливо отброшенная к порогу.
Шпилевский переступил через горячую железяку и поздоровался. Кузнец, наверное, столько повидал на своем веку, что разучился удивляться.
Появление в два часа ночи незнакомого человека не заставило его и пальцем пошевелить. Тем более, больным. Однако он спросил:
– Ты как сморкаешься, добрый человек?… Я спрашиваю – пальцами нос выколачиваешь или в платок? Если в платок, то давай его – лапу перевязать. Ветошь моя больно грязная.
Казимир не только вынул платок, но и сам забинтовал палец. Дальше беседа пошла еще свободнее. Он узнал, что осталось ошиновать задние колеса к четвертой бричке, а три уже готовы – вон, стоят за кузницей, хоть сейчас в упряжку. Нет, Казимир не знал, полагается ли кузнецу трудодень за поврежденный палец…
– Тебе чего надо-то, – поинтересовался кузнец, – ножик, что ли, наточить?
– Нет, я случайно, с дороги сбился. Слез с поезда, пошел на твой огонек, думал, в Козляны иду, а попал сначала в болото, потом вот к тебе.
– К кому в Козлянах-то? Что-то я тебя не помню.
– Да ни к кому, но автобус-то там останавливается на Красовщину? Мне туда надо.
– А ну, дыхни! Ага, по пьянке, значит, заплутал. Это бывает. Ну ладно, посиди. Автобус там бывает, только днем. Всю сивуху выдул или оставил на опохмелку?
– Почти бутылка, папаша! – Казимир извлек из чемодана «Беловежскую».
На наковальне появились кусок сала и- черная горбушка. С закоптелой полки был извлечен граненый стакан. Шпилевский повертел его в руках и брезгливо сморщился.
– Ладно, сполосну, там в колоде вода есть. – Кузнец взял стакан и вышел.
Шпилевский быстро открыл чемодан, извлек три массивных продолговатых бруска, рассовал их по карманам. Когда выпили водку и решили вздремнуть, вышел перед сном на воздух. Три отремонтированных брички стояли в ряд шагах в двадцати. Он подобрал одинаковые по размеру капсулы химических взрывателей, вставил их в бруски и сунул снаряженные мины под сиденье каждой брички. Когда вернулся, кузнец уже посапывал в углу на соломе, накрывшись вытертым полушубком.
Одно дело было сделано. Казимир глянул на светящийся циферблат: три часа утра третьего августа. Капсулы растворяются точно через шестьдесят часов и сработают в три часа пополудни пятого августа, в самый разгар праздника.
Однако основная работа была впереди. Во имя ее пора было перевоплощаться в художника. Но ему до смерти надоел тяжеленный чемодан Слуцкого, Многое ему уже не нужно, в том числе и этот невезучий полувоенный костюм. Нет сомнения, что в округе уже ищут человека в таком костюме: засек все-таки его велосипедист на перроне. А сапоги и вовсе вредны: ему надо сейчас не тянуться в росте, а умаляться до размеров истинного Слуцкого.
В углу кузницы он заметил потертый, но достаточно приличный для командировочного человека фибровый чемоданчик. Наверное, дядя Костя таскал в нем из дому еду и наиболее тонкий, а потому особо ценный инструмент.
– Слушай, папаша, – растолкал он кузнеца. – Мне идти пора. Давай чемоданами меняться, надоело мне этакую дуру таскать, руки оттянула.
– В придачу сто грамм дашь? – спросил кузнец, ничуть не удивляясь предложению.
– Так все же выпили! Двадцатьпятку могу выложить.
– И на том спасибо, добрый человек. Перекладывай свое барахло, а мое в уголке оставь. Ну и счастливо тебе, а я еще посплю…
В предрассветной синеве Шпилевский выбрал в километре от кузницы густую осиновую рощицу, быстро переоделся там в костюм Слуцкого. Всю ненужную поклажу закопал в мягком грунте, в чемоданчике кузнеца остались только художнические принадлежности, коробка с иконой да серый костюм – на случай праздничного парада. И, конечно, яйца.
Пистолеты удобно разместились под мышками внутри широкой блузы, заветная ампула перекочевала в ее воротник, а шесть оставшихся плоских мин даже не оттопыривали карманы. Он тщательно вымыл в лужице лицо и руки и вновь почувствовал себя бодрым и уверенным. Вернулся на дорогу и зашагал в сторону, противоположную деревне Козляны. Дурак он там показываться за полдня до автобуса?… Он был уверен, что вновь начисто замел за собой следы и близок к цели.
Шпилевский ошибался: он немногого не учитывал. Он не учитывал характера здешнего народа, который только недавно пережил вражеское нашествие, а потом кровавый террор бандитов-националистов и потому был бдителен от мала до велика. Эту бдительность, как пружину на боевом взводе, удерживала огромная воспитательная работа советской власти.
Вот почему в ряды незримых, но смертельных врагов Голла-Шпилевского встали не только люди служебного долга, но долга гражданского. Даже такие малолетки, как Варька Мойсенович. Как ворчливый на свое житье-бытье сельский кузнец дядя Костя… В нем Шпилевский тоже фатально ошибся,
Первое, что насторожило кузнеца Константина Бойко в прохожем, – это руки незнакомца, когда тот при свете горна и переносного фонаря перевязывал ему палец. Тыльная сторона кистей и запястья были покрыты густыми, но совсем светлыми волосами. А брови и волосы – черные…
В прямое смятение привело дядю Костю легкое позвякивание друг о друга металлических брусков за кузницей, когда незнакомый
