Уральский следопыт, 1982-05 - Журнал «Уральский следопыт»
Дударь понял и оценил: «Хитер, змееныш, знает, что там баба поедет и ни в жизнь не откажется от свежей рыбки!» Вслух сказал:
– Большая щука нужна, чтобы влезла в нее жестянка. Да и зашить ее нелегко.
– Это твоя забота. И, кстати, последнее. Отдашь рыбину – и спи в своей развалюхе, да так, чтобы люди видели, что в воскресенье ты и близко не подходил к Красовщине.
– Все понял, начальник. Сделаю.
…Василий Кондратьевич с любопытством наблюдал, как глухонемой рыбак объяснялся с председателем. Он загибал один за другим пальцы, разводил руками, мотал головой, потом изобразил, будто расписывается на листке, и при этом густо гудел. Очень хотелось рявкнуть: «Прекрати спектакль!» – но приходилось терпеть до конца. В лодке ничего предосудительного не нашли, и надо было ждать, что же дальше предпримет этот старый обманщик.
Может быть, он и есть главный исполнитель задуманного на завтра преступления? Может быть, тот, в кителе, что ранил Айвенго, а потом заминировал экипажи, был второстепенный агент и, поняв, что наследил, уже ушел в тень?
Нет, что-то здесь не увязывается в логическую цепочку. Харламов настаивает, что фигура с чемоданом и появившийся на горизонте некий Шпилевский одно и то же лицо. Вчера вечером снова засечен сигнал, причем двойной, значит, парашютист данную местность не покинул. Где же он? Ладно, послушаем, чего добивается у председателя лженемой. И председатель, наконец, объявил:
– Он говорит, что рыба больше не клюет, поднялся восточный ветер, а наловил он, говорит, на уху для целого полка. Просит отпустить.
Подполковник кивнул: не возражаю.
Когда Болеслав Могилевский поплыл вниз по течению, параллельно ему двинулся по лесному берегу сельский паренек Витя. Он получил подробные инструкции, а также совет прихватить ватник, потому что августовские росы холодные, а вахту нести придется целую ночь. А Дударь устало перебирал веслами и так же устало разматывал клубок невеселых мыслей.
…Этот бешеный щенок думает завтра взорвать его руками машину с секретарем райкома. Сам он, видать, возьмется за начальство из области. Если и удастся, что будет потом? После слез людских да похорон пышных ничего не изменится для Дударя, одинокого, всем чужого и никому не. нужного старика. Впрочем, изменится, но в худшую сторону: скорее всего сразу арестуют. раз уж и до взрывов заподозрили в симулянтстве. И останется Лёокадия совсем одинешенька с вечным камнем на шее: дочь наемного убийцы. И только так, а не какого-то борца за идею.
Как облегчить дочери этот тяжелый груз?…С высокого берега, сквозь смородинные кусты, Витя с удивлением наблюдал, как Дударь бросил весла, обеими руками поднял со дна лодки двухпудовый валун, служивший якорем и потому обмотанный веревкой, и долго его разглядывал.
Потом поплыл дальше.
Синекура под угрозой?
Приход и уход «племянника» вызвали у Леокадии угнетенное состояние. Мрачная подавленность чередовалась с внезапными пароксизмами энергии, когда ей хотелось куда-то бежать и что-то предпринять. С какой целью? Сквозь сумерки сознания все яснее проступал ответ: надо спасать себя.
Ей вспоминался выхоленный гость «оттуда» с его зловещим цинизмом и барским высокомерием, приходили на память его наглые расспросы, прощальная небрежная реплика: «Ну-с, доживайте, раз уж приспособились»…
Она сутки пролежала без сна и еды, а назавтра пошла к отцу Иерониму. Пошла, не таясь. Он откровенно растерялся, увидев ее среди бела дня на пороге кабинета.
– Что-нибудь экстраординарное, пани Леокадия?
– Да, пан Иероним! Как вы знаете, мне здесь больше не с кем посоветоваться. А пришла пора получить совет… возможно, на всю оставшуюся жизнь.
Она была бледна и потому некрасива. С необычной для нее краткостью и четкостью изложила душевную боль и отчаяние от безысходности жизни, дала понять собеседнику, что он тоже повинен в ее внутренних шатаниях.
– И что же, пани Л едя? – осторожно спросил ксендз.
– Это я, я у вас спрашиваю – что?! – почти крикнула Могилевская. – Вы долго руководили мною, почти с самой юности, так дайте напутствие и сейчас, когда мне пошел четвертый десяток. А я почти и не жила…
Ксендзом овладел страх. Она решила идти с повинной. Отговаривать? Только не это! Она все равно пойдет, но пойдет раздраженной на него, и тогда… О, женская злоба добра не помнит. Он высказал свои опасения вполне, прозрачно:
– Вижу, что всевышний уже вложил в вашу душу решение, и потому мой совет был бы неуместным и даже кощунственным. Любой шаг свершается человеком по вола божьей. Одно хочу напомнить: увлекая за собой на суд людской своих единомышленников, кающийся не приобретает благ ни в этом, ни в лучшем мире…
«Господи, да он перетрусил!» – поняла Леокадия. Но она не высказала презрения, а смиренно проговорила:
– Вы можете быть спокойны, пан Иероним: люди узнают только, что нас связывала любовь к изящному. Не более. Я о другом хочу посоветоваться с вами. Будет ли сокрытием греха, если умолчу в трудный час об известной вам тайне несчастного пана Болеслава?
Ксендз ощутил еще большее смятение чувств. Если она скажет следователю о мнимом глухонемом, а Дударь, в свою очередь, проговорится при допросе, как тогда будет выглядеть отец Иероним? Весьма плачевно… А это в самом лучшем случае – позорное изгнание за рубеж, где быть ему заштатным писарем в какой-нибудь духовной канцелярии…
– Конечно, покаяние должно быть полным, если перст всевышнего направляет вас, – не очень уверенно начал ксендз. – Но, с другой стороны, позволю повторить свою мысль: увлекать за собой других на избранный вами крестный путь – вряд ли это в нравственных полномочиях рядового смертного.
– Я тоже так думаю, – с искренним облегчением сказала Леокадия. – Тем более, что он мой отец.
Отец Иероним растерянно сел. Этого он не знал. Так вот, значит, какой силы скрытность таилась в этой хрупкой и бледной женщине! Скрытность от него – ее духовного и мирского избранника. Так где же гарантия, что и сейчас она не скрывает многих своих душевных движений, которые пойдут ему в невосполнимый вред? Такое недопустимо, нужны действенные контрмеры.
Так родилось письмо настоятеля костела к Василию Кондратьевичу. И адресат точно5 уловил подспудный смысл действий неожиданного корреспондента: тот призывал обратить внимание на Дударя именно в сию минуту, поскольку ожидается скорое включение глухонемого в активную игру. Об этом ясно проговорилась отцу Иерониму Леокадия, упомянув о появлении «племянника».
«Такой сигнал мне зачтется в случае осложнений», – удовлетворенно мыслил ксендз и уже не жалел ни о
