Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев
В начале августа доллар в Москве уже стоил сто шестьдесят рублей, а британский фунт стерлингов – триста рублей. Для иностранцев, приезжающих в страну, как отмечал мой брат Жорес, этот курс казался финансовой нелепостью. При таком курсе минимальная заработная плата за один час работы в Британии, равная четырем фунтам, оказывалась выше минимальной месячной зарплаты в России, равной тогда тысяче двумстам рублям. А ведь почасовые ставки в Германии и в США были выше британских. Столь высокая цена доллара оказалась шоком не столько для населения, сколько для импортеров. Покупать «критически важные» товары за границей при таком курсе было слишком дорого, а без определенных импортных товаров функционирование российской экономики и здравоохранения было невозможно. Осенью темпы инфляции и девальвации рубля ускорились. В октябре платили триста десять рублей за доллар, в ноябре коммерческие банки предлагали за доллар четыреста пятнадцать рублей. «Известия» от 24 ноября сообщали о курсе в четыреста пятьдесят рублей, а в сделках, по которым оплата предполагалась в январе 1993 года, курс доллара превысил пятисотрублевую границу.
Если летом 1992 года мой брат был поражен размахом неплатежей и острым недостатком наличных рублей в России, то во время осенней поездки в Россию его удивлял ажиотажный спрос на западную валюту и громадные цены, которые готовы были платить за доллары и марки как частные лица, так и банки и разного рода сомнительные коммерческие объединения. Жорес писал в декабре 1992 года, вернувшись в Лондон: «Во время моей поездки в Россию в октябре-ноябре наиболее частый вопрос, который мне задавали незнакомые люди, подходившие ко мне в неожиданных местах, был крайне однообразен: не продам ли я доллары? Мое типичное английское пальто в клетку и шляпа явно говорили наметанному глазу уличных агентов валютного рынка, что в моем кошельке могут оказаться не только рубли. Скупка и продажа иностранной валюты явно стала в 1992 году почти единственной быстро растущей отраслью новой “рыночной” экономики. Еще весной, когда я также был в Москве, Санкт-Петербурге и Киеве, обмен иностранной валюты осуществляли лишь некоторые банки, имевшие свои отделения в аэропортах и интуристовских гостиницах. Но уже к осени сотни лицензированных банками бюро и пунктов обмена валюты были открыты в почтовых отделениях, на станциях метро и просто на улицах. Появились даже специальные мини-автобусы, на бортах которых на русском и английском языках было написано: “Обмен валюты без комиссии”. Банки явно вступили в битву за валюту с черным рынком который, однако, не хотел уступать. Частные перекупщики валюты переместились в коммерческие палатки и киоски, а также, повесив на грудь плакаты с простой надписью “Куплю СКВ” и с символами американского доллара ($) и немецкой марки (DM), несмотря на мороз и частый снег, дежурили на рынках, на тротуарах многих улиц встречали пассажиров с поездов прямо на платформах Белорусского и Ленинградского вокзалов, подходили к иностранцам в Кремле, вокруг него и возле Мавзолея Ленина. Удивительным было то, что цены на доллары росли быстрее уровня инфляции, которая осенью шла со скоростью 30–40 процентов в месяц. Казалось, что все стараются избавляться от рублей, так как они теряли главную функцию денег в торговле, возможность отделить во времени акт продажи от акта покупки нового товара… Еще в июне, когда я тоже был в Москве, один доллар покупался в банках и на улице по 110–120 рублей. В конце ноября один доллар покупался коммерческими и государственными банками уже за 450 и продавался за 500 рублей, и этот курс обмена не имел ничего общего с реальной покупательной способностью рубля и доллара. За 500 рублей в Москве можно было купить билет в спальный вагон первого класса в Санкт-Петербург или Киев либо проехать в метро 150 раз. За один доллар (точнее за 1 доллар 25 центов) в Нью-Йорке можно было лишь один раз проехать в метро, а в Лондоне, переведя доллар в пенсы, можно было рассчитывать лишь на поездку в городском автобусе. За 500 рублей, составлявших около 10 процентов среднего заработка, можно было также купить две-три бутылки водки, баночку осетровой икры или, при нужде, пятнадцать буханок черного хлеба. В США же за доллар можно было бы выпить лишь стакан кока-колы или чашку кофе, но на бутерброд его уже не хватило бы. Что касается буханки ржаного хлеба, который везде на Западе стоит дороже пшеничного, то буханка стоила не менее трех-четырех долларов»[471].
Все эти процессы удивляли западных финансистов, которые не могли дать им рациональное объяснение. Западные банки не могли поэтому определить свою финансовую политику по отношению к России. Директор Института международных финансов в Вашингтоне Хорст Шульман призвал западные банки воздерживаться от новых кредитов России и странам СНГ и не давать им отсрочек по выплате прежних долгов. «Те, кто определяет политику в России, – писал Шульман, – не знают, что делают. Более того, они, возможно, не знают, что вообще происходит в их стране»[472].
Хотя сложившийся в России курс доллара был крайне невыгоден для импортеров, либерализация внешней торговли привела к тому, что Россия не уменьшила, а увеличила ввоз в страну абсолютно ненужных товаров, закупаемых явно в ущерб национальной экономике. Если импорт сигарет на сотни миллионов долларов можно было как-то оправдать слабостью отечественной табачной промышленности, то закупка Россией французского пищевого спирта на миллиард долларов (!), да еще через «медицинский льготный импорт», то есть беспошлинно, была полной нелепостью[473]. В
