Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда - Антонина Штир

Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда

Глава 1

Ох что на земле русской деется, ох что на родимой веется! Не родятся на земле хлеба пшеничные, не растут в лесах грибы-ягоды, а вода в реке, как редька, горчит. И с того люди все хворые, не идут по земле — спотыкаются, не смеются — слезой заливаются. Несмеяна царевна в своём тереме посиживает, на певцов за окном поглядывает да думу думает. Как бы царство тридевятое оживить, как бы горю людскому пособить.

Девка Малашка косу Несмеяне чешет, гребнем золотым машет, самоцветами усыпанным. А волосы у царевны блестят пуще золота, а и мягкие они, ровно пух лебяжий.

— Ох и достанется кому-то така краса, — говорит Малашка, — неописанная, ненаглядная. Толщиной коса в руку добрую, гладкая, ровно шёлк заморский.

Несмеяна токмо головой повела — не впервой ей слушать подобное. Про волосы светлые, про очи лазурные да про уста маковые. Поперёк горла уж речи льстивые, речи льстивые, слова вздорные. Хоть бы кто о важном повыспросил, хоть бы кто разглядел душу нежную. А то всё говорят, красна девица, а не разумеют самого главного.

— Что ты, Малашка, не такая уж красавица, это как поглядеть случится. Ты вот лучше мне доложи, чем наш царь-государь занимается.

— Со боярами за столом сидит, жалобщиков выслушивает. Тому серебра-злата надобно, тому меди, тому камениев, а казна вся до донышка повыскребена.

— Стало быть, совсем народу погано, коли у царя просят. Давай, Малашка, заплетай скорей — пойду к батюшке.

Замелькали персты Малашкины, сплели пряди золотые, тяжёлые. Оглядела работу, прицокнула да улыбнулась — видать, понравилось.

— Готово, царевнушка, готово, Несмеянушка.

Зерцало под нос суёт — Несмеяна глядит в него, головой кивает.

— Ладно убрано! Уж и руки у тебя, Малашка, умелые. Золотые прямо.

— Ну уж и скажешь, Несмеяна, — так и зарделась Малашка. Доброе-то слово — оно всем приятно.

Покрутилась у зерцала царевна чуточку самую, направилась к батюшке. Заседает он завсегда в срединном тереме, на троне сидит серебряном, вкруг него — бояре доверенные. Самоглавный боярин — Димитрий, Федотов сын, да не стар старик, а добрый молодец. Не смотри что годами юн, зато ума у него палата. На царевну он искоса поглядывает, брови хмурит, васильковые очи разговор ведут. Люба, мол, ты мне, Несмеяснушка, за тебя и в огонь, и в воду пойду. Токмо знает Димитрий — ничего-то ему не выгорит, не стучит сердчишко Несмеянино, не краснеют щёки от смущения. Не люб ей Димитрий, Федотов сын. И никто на свете не люб.

Входит царевна в палаты просторные, входит — низко царю кланяется.

— Здрав будь, родимый батюшка! Не прогневайся, что без спросу вошла. Токмо душенька моя волнуется, как царство спасти, всё думается.

— И тебе, Несмеяна, здоровьица! — отвечает царь-государь. — Не сержусь на тебя, дочь моя единственная, проходи, садись, толковать будем.

Села царевна на скамеечку, на улыбку Димитрия не ответила, руки сложила на коленочках, батюшку слушать приготовилась.

— Приходили сейчас ко мне жалобщики, слезьми умывалися, просили хлебом да водой чистой пособить. Токмо у нас во дворце припасы добрые и остались. И то потому, что прошлый год урожайный случился.

— А что на границе толкуют? Может, враг-супостат тайно напал?

— Нет, Несмеянушка, не враг. Но поговаривают, — тут царь и голос понизил, и по сторонам оглянулся, ровно боялся чего, — поселилось невдалече диво дивное, чудо-юдою прозываемое. Никто его сам не видывал, человек он, аль зверь, аль нечисть лесная.

— Так может, богатыря Афимку позвать, по лесам пошерудить, по кустам пошарить? Авось чудо-юдо себя и покажет.

Покачал головой царь-государь, закручинился.

— Посылал ужо. До тридесятого добрёл, всё излазил — никого. Токмо леший в дупле воет да кикимора в болоте мокнет.

Призадумалась царевна, очи в стену теремную вперила. Посидела так-то и говорит:

— Раз богатырь не справился, может, девице чудо-юдо покажется.

И взмахнула косой толстою, за спину перекинула.

— И кого ж пошлём, Несмеянушка? Кто согласие своё выразит в незнаемое топать? Да и стыдно — скажут, царь, мол, бабами прикрывается.

Димитрий боярин сидит, поддакивает, по шерсти батюшку-государя гладит. А Несмеяна сидела-сидела да и говорит.

— Я пойду, батюшка! А что, кому как не царевне землю русскую из беды выручать?

Испугался царь, дрожмя дрожит, дочь свою жалеючи. Ну как пропадёт в лесах аль на зверя дикого наткнётся.

— Что ты, что ты, голубушка Несмеяна? Не пущу тебя, дочь единственную, дитятко моё любимое. А и никого у меня на свете нет ближе тебя, Несмеянушка, токмо мать твоя горемычная, пять годков назад нас покинувшая.

Взгрустнула царевна, мать свою вспоминаючи, что от хвори горячечной сгинула и лежит теперь в земле сырой. Уж как любил её царь-батюшка свет Феодор.

— А не пойду — всё одно смерть придёт, царство наше пропадёт. Отпусти, батюшка, долг царевнин требует.

— Нешто можно девице одной по заморским лесам шастать? Хотя и соседнее государство, а всё не родная сторонушка. Нет, Несмеяна, и не проси — не пущу.

Вздохнула царевна, больше батюшке не перечила, затаиться решила до времени. Попрощалась да в терем свой вернулась, до ночи время выжидаючи. А покамест вышивание достала — рушник закончить надобно.

Глава 2

До ночи Несмеяна всё думала, прикидывала да решалася. Видано ли дело — супротив батюшки идти, волю родительскую нарушать. Но взглянула на царство попристальней — видно, делать уж нечего, надо выяснить, что там за чудище.

Сложила царевна в узелок три хлеба пшеничных да три ржаных, да ножик взяла с ручкой костяной — в лесу всяко пригодится. Наказала Малашке до света разбудить, пока спит-почивает царь-государь. Ручку под щёку подложила да уснула — как, не заметила.

А в палатах царских на те поры царь сидит, думу думает. Ой и жить-то стало невесело в тридевятом царстве славном. Вон и дочь его, дочь любезную, стали кликать все Несмеяною. Потому царевна не улыбается, смехом весёлым не заливается. И звать-величать её Марьяною, а то имя давно позабылося, позабылося, поистёрлося.

Вздохнул царь Феодор тихонечко — ишь чего, озорница, удумала. А как сгинет в лесах безвременно — каково ему жить без дочери. Была б жива её матушка, царица свет Прасковия, не так бы сердце кручинилось, не так бы с