Разрушенная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Я прижался губами к ее щеке, чувствуя их соленый и горький вкус. Он не узнает, как я стоял перед ней на коленях и целовал ее слезы. Как гладил ее волосы, чувствуя, как дрожит моя рука, раздираемая болью.

— Я уже убил его. В своей голове. Сотню раз. И скоро я убью его — в реальности. Медленно. Давая ему прочувствовать каждую боль раздробленной кости. А сейчас… сейчас я просто держу твою руку и молюсь, чтобы ты простила меня за то, что я не пришёл раньше, — шептал я, гладя ее равнодушное и спокойное лицо.

— Я хочу, чтобы он мучился так же, как и я, — внезапно произнесла она равнодушным голосом. И я знал, что эти слова рвутся из ее души. — Я хочу, чтобы он почувствовал страх. Боль… То же самое, что почувствовала я… Но я не хочу, чтобы ты его убивал. Я хочу, чтобы он годами мучился… Чтобы жил в постоянном страхе… Я не хочу его легкой смерти… Я хочу, чтобы его рука дрожала на столе, когда кто-то ломает ему пальцы и шепчет, чтобы он не кричал… А если он вскрикнет громко, ударить еще сильнее. Чтобы научить молчать…

Мои руки вытирали слезы с ее невидящих глаз.

— А что ты чувствуешь ко мне? — прошептал я, чувствуя рукой теплоту ее щеки.

— Я боюсь тебя… — послышался ее голос. — Очень боюсь. Ты убил трех девушек. Я видела твою тайную комнату. Там лежит тело. Я очень испугалась…

Я едва не зарычал от ярости на себя. Там эта горничная мамочки Шубальт! Тварь, которая прикидывалась то горничной, то женой торговца, то богатой трактирщицей. Именно она разговаривала с бедняками, она шныряла по бедным кварталам и выискивала красивых девочек! Я просто забыл ее убрать. Надо было просто взять и испепелить.

Я как раз думал это сделать сразу после убийства Роумонта. Я оставил ее, чтобы проверить, можно ли с помощью магии вычислить, что стало причиной смерти. Остаются ли следы моей магии в теле или нет.

— А кроме страха? — спросил я, и в голосе — отчаяние, а не надежда.

— Мне стыдно… что я хочу тебя. Что, когда ты прикасаешься ко мне, страх превращается в жажду. Что я мечтаю, как твои пальцы снова войдут в меня… И я ненавижу себя за это. Потому что… это неправильно.

Я целовал ее руки. Скоро время пройдет. Она очнется. И ничего не будет помнить… Но это буду помнить я. Каждое ее слово, как нож в сердце.

Я хочу разорвать её на части.

Нет — не убить.

Я хочу ворваться в неё так глубоко, чтобы её плоть забыла, как дрожала от каблука.

Я хочу, чтобы её тело кончило от моего имени, пока из горла ещё льётся имя этого ублюдка. Я хочу, чтобы она чувствовала себя самой желанной женщиной в мире. Я хочу, чтобы она увидела себя моими глазами… Я готов покрывать ее тело поцелуями и шептать, что она — совершенство… Мое совершенство… Каждый шрам — это совершенство… Каждый сантиметр талии — совершенство…

Я смотрел на часы. Через пару секунд зелье закончит свою работу. И она очнется, ничего не помня.

Глава 63

Талисса

Я всё помнила.

Помнила чувство бессилия. Я ничего не могла поделать. Мой язык сам произносил слова, словно доставая их из глубин души.

И тогда я поняла, что дело в «лекарстве», которое я выпила.

Каждое слово, каждое дрожание в голосе, каждый беззвучный стон, вырвавшийся из горла, когда моё сознание будто отступило, а тело заговорило само — отчаянно, честно, без прикрас.

Я помнила, как рассказывала про Сирила, как повторяла имя Вайлиры с омерзением, как плакала, не осознавая, что слёзы — последние слова души, которую уже почти стёрли. Я помнила, как сказала ему про каблук. И помню, как по щекам потекли слезы обиды и унижения.

И… самое постыдное.

«Мне стыдно… что я хочу тебя».

Это подло! Очень подло! Я сжала кулаки, понимая, что только что вывернула перед ним свою душу наизнанку.

Я могла бы всё высказать, могла бы со слезами закричать: «Зачем ты это сделал?!»

Но я молчала. Ни слова. Ни жеста, чтобы выдать себя.

Принц вышел из комнаты. Так резко, словно… словно не мог сдерживать эмоций. Он ничего не сказал. Только открыл дверь так, словно она во всем виновата.

Когда дверь захлопнулась с тихим шипением магии, я не шевельнулась.

Просто сидела. Внутри всё тряслось — не от страха, не от боли, а от чего-то хуже. От стыда за доверие.

Я ведь поверила, что это настоящее лекарство. Поверила…

И тут я почувствовала… облегчение.

Я не должна была его чувствовать, но я чувствовала. Словно боль, застарелая, спрятанная в глубине души, вдруг вырвалась наружу и… и мне стало легче.

Но был еще ужас. Теперь он знает. Он знает всё. Всё, что я годами прятала за улыбкой, за прямой спиной, за белоснежной перчаткой, скрывающей раздробленные пальцы.

Столько чувств, а я металась из крайности в крайность. Зачем ему все это? Неужели… неужели он решил… позаботиться?

Принц. Убийца. Тот, у кого в комнате лежит мертвая женщина. Решил позаботиться обо мне? Он переживал… Я же видела его лицо, чувствовала, как он бережно стирал мои слезы…

Сердце дёрнулось, словно потянувшись к нему. Я… я так замёрзла в этом мире, в этой боли, в этом одиночестве, в собственной ненависти, в собственном страхе и терпении, что теперь я хотела тепла. Хотела жара…

«Глупая!» — прошептала я самой себе. Но сердце потеплело. А внизу живота вспыхнул предательский жар.

«Нет, нет, нет!» — протестовала я, крепко зажмурившись.

И всё же… Я не хотела, чтобы он забыл.

Я хотела, чтобы он знал — и всё равно смотрел на меня не как на копию, не как на жалкое подобие, а как на меня. С моими шестьюдесятью девятью сантиметрами талии. С моими мозолями от чужих туфель. С моим голодом, который стал частью плоти.

Принц вернулся не сразу. Его грудь вздымалась так, словно он был в ярости, но ярость уже уступала место спокойствию.

Взгляд его уже не был острым, как клинок. Он был тяжёлым. Будто в нём взвешивали мою