Разрушенная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш
А потом он взмахнул рукой. Заклинание отпустило меня… И я не сопротивлялась… Не сопротивлялась, когда он положил меня на кровать, продолжая целовать мое тело и плавно входить в меня пальцами.
— Я хочу, чтобы ты кончила… - слышала я жаркий шепот. — Чтобы ты почувствовала, как прекрасна… Сейчас… На этих простынях… На моих пальцах… Моя сладкая девочка…
Он раздвинул мои ноги, а я опомнилась, пытаясь сдвинуть их обратно. Стыд все еще не давал мне права.
Но я желание оказалось сильнее стыда.
Я сама раздвинула ноги — и ненавидела себя за это. Не за то, что хочу. А за то, что хочу так сильно, что готова забыть, кто он. Готова забыть, что он — убийца. Готова забыть, что я — не его. Что я — ничья. А он… он смотрит на меня так, словно я — его молитва. И я уже не помню, как молиться сама…
— Почувствуй, - послышался голос.
А я выгнулась в беззвучном крике, впиваясь руками в тонкий шелк простыни, когда его жаркие губы и горячий язык скользнул по самому чувствительному месту между ног.
Я слышала, как он стонет от наслаждения, как из его груди вырывался рык, как его пальцы и язык заставляли меня судорожно глотать воздух, словно он вот-вот закончится…
— Боже-боже-боже, - дрожала я, чувствуя сладкий поцелуй и резкое движение пальцев.
Я старалась сдержаться. Изо всех сил. Но внутри меня словно лопнула натянутая струна, а я закричала. Хрипло, надрывно, задыхаясь…
— Ах, как же сладко ты кончила, конфетка, - слышала я шепот, чувствуя, как он снимает с себя камзол. — А еще хочешь? Давай еще разочек… Ты будешь кончать до тех пор, пока не вся простыня не будет мокрой… Обещаю… Я тебя не трону… Только рукой и языком…
В мой рот скользнули пальцы, испачканные в десерте… Я чувствовала его вкус, сладкий, тающий на губах…
На губах — сладость… Та самая, которой мне запрещали касаться. Та, за которую меня наказывали. А теперь… она на пальцах того, кто говорит, что я — совершенна.
И в этом вкусе — не только сахар.
В нём — разрешение быть живой
Я не знаю, сколько времени прошло. Я лежала на кровати, обнаженная, дрожащая… Колени дрожали так, что я не могла их успокоить… Я растаяла. Сначала внутри — дрожью, потом слезами, потом — пустотой, в которой вдруг стало светло.
Я почти ничего не видела перед собой, ничего не соображала. Я слышала только свое гулкое сердце внутри. Я не знаю, как он это делает…. Но я уже не могу… У меня сердце остановится…
— Я… я больше не … могу, - прошептала я, задыхаясь собственными словами.
— Смотри-ка, - заметил шепот. — Мы почти съели десерт…
Я повернулась к пустой тарелке на столе и не поверила своим глазам.
Десерт… Тот самый, от которого меня тошнило. А теперь… теперь он — сладость на его пальцах. Вкус его желания. И я ем — не потому что хочу еду. А потому что хочу его. Хочу помнить, как его язык касался меня. Как он заставил меня кончать…
Тарелка была пуста.
Как будто впервые за всю мою жизнь — я позволила себе всё. Не кусочек. Не «завтрак, если заслужишь».
А всё.
Глава 65
Принц лежал на кровати. Я смотрела на его застёгнутые штаны и роскошный торс. На то, как красиво раскинулись волосы по подушке, растекаясь, словно змеи прядями.
Его торс — не тело. Это алтарь.
Каждая грань мышц — как мрамор святилища, где молятся не богам, а желанию.
Я смотрела на него — и понимала:
Это не мужчина. Это соблазн, пришедший в плоти.
Он лежал с закрытыми глазами, а я не могла отвести взгляда от его тела… Сильные руки. Очень сильные, кубики пресса, литая грудь. Я смотрела на всё это, словно завороженная. И при этом испытывала чувство жгучего стыда.
— Я сейчас вернусь. Схожу к отцу, — произнёс он, вставая и надевая камзол, небрежно сброшенный на пол. Я промолчала.
Моё тело горело. Не от страсти — от шока. Оно вдруг вспомнило, что живо. Что принадлежит мне, а не тени мёртвой женщины. И в этом воспоминании — стыд. Стыд за то, что оно ответило на его пальцы так, будто ждало их всю жизнь. Стыд за то, что после каблука мужа оно не съёжилось в комок, а раскрылось, как цветок под дождём…
Комната снова ожила перед глазами. Я видела… Видела символы, видела призрачную чешую на его коже…
Принц подошёл к стене, а я резко повернула голову, вспомнив про символы. Я запоминала каждое прикосновение его пальцев.
Закорючка с хвостиком, похожая на ракушку… Потом… Потом знак, который я уже знаю… Лимда… Потом…
Я напрягала зрение, но символы постепенно становились тусклыми.
Так… Так… Там рисунок обоев заканчивается…
Я старалась запомнить всё. Но последний знак не разглядела.
Он случайно заслонил его рукой. Или нарочно. Я не знала.
Проход за ним закрылся, а я соскочила с кровати, шлёпая босыми ногами к платью, валявшемуся на полу. Смятая бумажка была развёрнута на столе. Так, вот это первый символ… Ракушка… Единичка. Потом Лимда — двойка. Я её нашла в книге… Потом…
Я обернулась на стену, видя едва заметные очертания символов. Ага, вижу! Это у нас третий символ… И… четвёртый придётся угадать из трёх.
Моя рука сжала бумажку, а я смотрела на тайный проход.
— Мне очень хотелось бы тебе поверить, — прошептала я, сглатывая в горле ком. Не от еды. От нервов. — Правда…
Его прикосновения всё ещё горели у меня под кожей — каждый его палец, каждое движение рта, каждое «конфетка» разрывало меня изнутри.
А в мозгу — образ горничной с переломанной шеей.
Два мира не совмещаются.
Либо он — чудовище, что ласкает, прежде чем убить.
Либо… Я не знаю, кто он на самом деле, но в его комнате — мёртвая девушка!
Ни один из вариантов не даёт мне права дышать свободно.
Я почувствовала, как сердце раздирают противоречия, но что-то внутри шептало, что он опасен. Очень опасен. И лучше думать головой. Нужно взять себя в руки и принимать факты такими, какими они есть. Я видела своими глазами мёртвую девушку. Убитую. И он знает
