Червонец - Дария Каравацкая
– Что ж, понимаю, – Мирон вновь взял в руки часть своего механизма и начал неприятно обрабатывать его железной приспособой, – Честь и долг черты благородные, совершенно не логичные и не практичные, зато душеполезные. Давай, Ясна, свой следующий вопрос.
– Вы… всегда были таким? Или раньше вы были… человеком?
Он не смутился, лишь чуть склонил голову.
– Да… Был я человеком. Но это было, кхм, очень давно…
– Насколько давно? – не удержалась она.
– Сейчас моя очередь задавать вопрос, разве нет? – кончики его ушей дрогнули, и во взгляде мелькнула усмешка. – Почти десять лет. Это почти половина всей твоей жизни, Ясна… Скажи, ты скучаешь по деревне? По сестрам, отцу?
Она опустила глаза на латунные шестеренки и призадумалась.
– Сперва да, очень. Сейчас… Здесь чуть иначе, чем в деревне, – она горько улыбнулась, – по большому счету, в этих стенах впервые я не стала изгоем. Это многое меняет… Но вот дома мне временами не хватает. Даже Миравы, Божены. Семью не выбирают, я и по сей день ценю, что имею. Несмотря на то, что пока далеко от них, да и отношение ко мне… сложное.
Мирон горько выдохнул, словно сам погрузился в свои думы, о которых не мог говорить вслух. Она посмотрела на него прямо.
– А каково это – быть в теле зверя? Как вы стали… вот таким?
На сей раз он молчал дольше прежнего и медленно принялся вытаскивать из глубин подходящий ответ.
– А что тебя интересует? Я не вою на луну, не линяю к зиме, на охоту не бегаю и на четвереньках не хожу. Рога, бывает, мешают… К шерсти вот быстро привык. Большой рост и избыток сил сперва давались непросто, пришлось приловчиться. Как и к обостренному слуху, зрению. А еще это чутье… Я рассказывал тебе как-то про него. Это бывает сильно отвлекает. Дискомфорт, считай, стал моей второй кожей. – Он взглянул прямо на нее и тяжело, вымученно продолжил. – А как я стал вот таким… Скажем так, совершил ошибку… И теперь несу свою расплату. Это был твой третий вопрос. Даже четвертый. Что ж, мой черед. – Мирон вновь повернулся прямо к ней, вглядываясь янтарным взглядом в глаза. – Я знаю, что ты меня боишься. Даже сейчас, пока мы беседуем. Что тебя пугает больше всего?
Ясна нервно сглотнула. Этот вопрос был для нее самым страшным из возможных.
– Я… не знаю, – прошептала она. – Всего! Я не знаю, чего ждать. К чему готовиться. Я не понимаю зачем я здесь, но до ужаса боюсь спросить. Вот эта вся форма, вид… нечеловеческий. Это…это пугает до костей. Такого ведь просто не может быть, не может существовать. Но оно есть… Вы есть. И я этого не понимаю.
Он замолчал, и Ясна поняла – это весь ответ, что она получит. Но ей было мало. Сердце бешено колотилось, подталкивая ее спросить еще что-то, пусть правила игры уже подвели незримую черту.
– А вам… – голос дрогнул. – Разве вам не бывает страшно в этом… теле?
Мирон тяжело вздохнул, и его ответ прозвучал, словно эхо из замурованного колодца, глухое и безнадежное:
– Было, да… Но я давно привык.
И в этот момент они и представить не могли, что слово «страх» в совсем иной, ядовитой форме уже срывалось с губ одного знакомого человека где-то там, за лесом.
***
– …Да разве это наводит страх? Милая моя голубушка, твоими байками даже детенка не напугать перед сном, – громкий и слащавый голос мужчины резал уши у запыленной городской таверны. Он стоял, опершись на дверной косяк, вокруг столпилась любопытная и встревоженная горстка людей. – Вот там, на холме, замок есть, дворянина нашего. Знаете, да? И байки про зверя косматого с рогами и клыками слыхали? Так вот, правда всё это… Бежал я оттуда пару недель тому назад. И там не просто зверь живет, а истинное чудище людоедское. Самый бесчеловечный урод, словно выкопанный из-под земли… Теперь девка завелась там, да не простая! Ведьма седовласая! Лицом юна, но по волосам всё видно. Она уродца этого приручила, он не жрет ее, слушает приказаний.
Он живо всплеснул руками, его глаза горели праведным гневом, который он сам же и раздувал, прикрываясь по привычке лукавой усмешкой.
– Я всё видел! Она чары свои в оранжерее вьет, зелья варит! Это она нашего-то пана, светлой памяти дворянина, в сети заманила! Она его, сердешного, приковала, разум помутила, вот он и превратился в это чудище! А теперь они там, в замке, вдвоем удумали невесть что… На наш с вами счет, на наши страхи! И жизни…
В толпе пролетело перешептывание. Кто-то крестился, кто-то с опаской поглядывал в сторону темного леса, за которым высились стены замка. А кто-то махнул рукой, да и пошел восвояси… Но один мужчина, приспустив капюшон с головы седой, подошел ближе к смуглому брюнету.
– Правду говоришь, парень? – сипло спросил он, вглядываясь рассказчику в глаза. – Про ведьму… седовласую. И про зверя.
Напыщенный мужчина окинул старика оценивающим взглядом, и на губах расплылась ухмылка, которую он тут же сменил на выражение скорби.
– Самую что ни на есть правду, дядя. Всё видел своими глазами. А ты кто будешь?
– Горислав.
Глава 9. Письмо
Июнь
Трапезную наполнял аромат молочной каши. Еще со входа можно было приметить небольшую чашечку меда и рядом – пиалу с ягодным вареньем. Но было на столе еще нечто совершенно новое, что манило к себе пуще всех яств. Около тарелки Ясны лежал лист бумаги, сложенный вчетверо. Она подошла ближе и разглядела. Письмо! Она сжала его в руках, пальцы вмиг похолодели и перестали подчиняться воле. Этот угловатый, нетерпеливый почерк принадлежал отцу. Волна тревоги, любопытства подкатила к горлу. Завтрак внезапно показался ей пресным и тяжелым. Как вообще можно думать о еде, если впервые за все месяцы родные прислали весточку? Но открыть здесь, вот так, в этом огромном зале, куда в любой миг заглянет кто угодно, начиная от Мирона, заканчивая прислугой, казалось кощунством. Это слишком волнительный момент. И ей нужны те стены, которые всегда молчат, не дышат и не осуждают.
Ясна почти бегом миновала залы и коридоры, прижимая письмо к груди. Она сняла ключ от библиотеки со шнурка, который подвязывала на поясок платья, и отворила
