Червонец - Дария Каравацкая
– Ясна, – прошептал он, нежно наклоняясь к ней ближе.
Их губы встретились. Сперва так робко, обжигая дыханием, едва касаясь. Затем смелее, увереннее. Он отпустил ее ладонь и крепче обвил рукой талию. Она чувствовала ритм его сердца, покалывающую щетину и удивительно родной запах, вкус. Ее руки сами поднялись, перебирая ткань на спине, закапываясь в его волосы, прижимая его к себе, боясь, что без его объятия она вот-вот рухнет на пол, если вдруг он сейчас исчезнет, растворится, как сон или видение.
Он не отпустил ее, когда их губы разомкнулись, а лишь притянул крепче, прижавшись подбородком к ее виску, ласково поглаживая ее спину кончиками пальцев. И какое-то время они простояли вот так, молча растворяясь друг в друге.
– Так что…, – выдохнула она, пряча улыбку в его плечо, голос дрожал от счастья. – Говоришь, пора идти собирать вещи? В какое время приедет завтра экипаж?
Он тихо рассмеялся и продолжил.
– Думаю, экипаж задержится, – его губы коснулись ее виска. – Потому что… ты только глянь, какой здесь погром! Мне понадобится твоя помощь, чтобы привести это место в порядок.
Она рассмеялась в ответ, и смех вырвался из нее легкой, радостной дрожью. Он держал ее так ласково, осторожно, и она чувствовала, как его руки учатся новой нежности, проводя по ее спине, плечам, словно не веря в происходящее.
– Прости, – прошептал он ей в волосы, – за мою грубость и твои слезы, что я…
– Всё в порядке, – перебила его Ясна и крепче прижалась к его плечу.
– Скажи, – негромко спросил он, – тебе еще страшно… душа моя?
– Да, – призналась она, сжимая в руках ткань на его спине. – Я боюсь, что отпущу тебя, и всё рухнет, как твои механизмы. Я не знаю, что будет дальше.
– Знаешь, – Мирон отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза, – говорят, в одной деревне есть такое правило… Когда люди над чем-то работают вместе, они играют в игру. Задают друг другу три вопроса.
Ясна улыбнулась, чувствуя, как теперь от их старого обычая по щекам разливается румянец.
– Впервые слышу, – притворилась она. – Ну, давай. Ты первый.
Он смотрел на нее, и его лицо стало серьезным.
– Ты уедешь отсюда в марте? Или… останешься? Со мной. Здесь.
Она смущенно смотрела в его глаза, так близко.
– Я хочу остаться.
Легко улыбнувшись, один уголок губ, как всегда, поднялся чуть выше, чем второй. Казалось, только что он сбросил с плеч самый тяжелый груз своих волнений.
– Договорились. Твой черед.
– Ты же понимаешь, – начала она, – что это ты только что разрушил нашу дружбу?
Он рассмеялся, так легко и свободно.
– Братская дружба, – сказал он, целуя ее в уголок губ, – не совсем тот формат, который мне по нраву, – Он вновь стал серьезным, – Мой вопрос. Что будем делать в марте?
Она улыбнулась, рисуя пальцем узор на его груди.
– Высаживать чабрец и мелиссу. Ты сделаешь фонарь с мерцанием, как я просила, мы вместе обустроим тот уголок для вечернего чтения, но в нашем саду. Может, попробуем посадить Червонцы. Ты точно внимательно изучал мой план?
– Ах, да, – кивнул он. – Но прежде… в марте я поеду к твоему отцу.
Она замерла, глядя на него с удивлением.
– Зачем?
– Просить его благословения, – просто, с хитрой ухмылкой, сказал Мирон. – Негоже незамужней девушке жить в замке с одиноким дворянином.
Она провела пальцами по его щеке, по шраму, что тянулся к виску.
– Он не отдаст свою дочь-ведьму в лапы бывшего Чудовища. Он четко дал понять, как боится и презирает тебя.
– О, я упрям, – усмехнулся он, ловя ее руку и прижимая к своим губам. – И я найду подход. Обещаю. Сперва предложу счастье для его дочери, если та позволит… И если понадобится, то и мешок монет. Два мешка. Дюжину! Замок и земли!
Она чувствовала, как слова растворяются в сладкой истоме. Есть ли разница, что теперь скажет отец, что прошепчут в городе? Ее дом точно был здесь, в этом человеке.
– Скажи, а это что? Который раз ты пытаешься уничтожить эту вещицу. – Она кивнула на разбитую шкатулку, лежащую на столе.
Он посмотрел на осколки, и тень вины скользнула по его лицу, но тут же исчезла, сменяясь улыбкой.
– Так… Один пустяк. – Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. – Когда я вспомню весь тот ужас, которому учился в юности, я приглашу тебя на танец. Оркестров в нашем бальном зале не водится, пришлось собирать музыку в маленькую коробочку. Но пока мои ноги пытаются спорить со мной…
– Да, я помню, – она рассмеялась, кладя голову ему на плечо. – Я видела те конвульсии гарцующего зубра.
– Вот и готовься. Придется потерпеть, когда жуткое страшное Чудовище решится оттоптать тебе все ноги.
Она засмеялась, и смех ее робко прервался в новом поцелуе – долгом, нежном, полном самого трепетного обещания.
Теряясь друг в друге, словно тени в темноте, они смогли однажды помочь трагическим ошибкам пройти путь от смирения к принятию и безоговорочной любви. Теперь им без разницы, что будет ждать их за стенами замка. Они нашли свой дом – не в камне и стекле, а в переплетенных руках, в общих планах, в тихом вопросе между поцелуями: «Точно останешься?». Они были двумя одинокими душами, нашедшими друг в друге отражение – неидеальное, исчерченное шрамами, местами с седыми прядками, но настоящее. И это было сильнее любого проклятия, любой сплетни и любого договора, скрепленного мешком червонцев.
