Червонец - Дария Каравацкая
Глаза с жадным интересом побежали по строчкам, из раза в раз перескакивая по предложениям. Сердце заколотилось с новой силой. Они целы, всё в порядке, но вот просьба отца…
Ясна не успела перечитать письмо вдумчиво, как дверь библиотеки бесшумно отворилась. На пороге стоял Мирон. Он не вошел, оставаясь у проема. Наверняка и на этот раз его привело звериное чутье.
– В оранжерее… – его низкий голос прозвучал негромко, но властно, быстро, – небольшое, кхм, происшествие. Нужна твоя помощь.
Ясна судорожно сунула письмо между страниц травника, лежавшего на столе, и прихватила его с собой. Пусть хозяин замка не узнает о письме раньше времени, она сама найдет подходящий момент и… если решится, спросит.
Мирон подождал ее около входа в оранжерею и первой пустил внутрь. Она сделала шаг и под ногами послышался хруст. Ясна не могла поверить своим глазам. И даже если бы те лгали, тяжелый запах вспаханного чернозема и горьковатый дух зелени никуда бы не делся. Ей пришлось поверить в увиденное.
Стеллаж, еще вчера ломившийся от нежных ростков, лежал на боку, развороченный. Горшки были разбиты, и темная земля грудами лежала на кафеле, как на могильном холме. Кто-то прошелся по клумбам, вытоптал, вырвал с корнем цветы, измял листву, обломал ветви. Ее северный угол с тенелюбивой мелиссой… саженцы девичьего винограда, который так и не удалось посадить вдоль беседок… всё было разгромлено.
У нее подкосились ноги. Ясна опустилась на колени у разбитых горшков, не в силах сдержать слез, которые подступали к горлу. Она протянула дрожащую руку, но так и не коснулась сломанного стебелька, лишь сжала пальцы в кулак, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. Кто бы это ни сделал, он постарался на славу. Вложил всю ярость и жестокость.
Прямо за спиной у нее прозвучал хриплый вздох. Она внезапно опомнилась – он здесь.
– Я пока не выяснил, кто это сделал, – задумчиво произнес Мирон, – но он явно знал распорядок дня… Очень уж ловко подгадал время, когда в саду никого не будет.
Ясна поняла намек. Гордей. Это мог быть только он. Раздражение, злость, обида на самолюбивого садовничка затмили разум. Как он посмел?.. Как он посмел тронуть ее тихий, хрупкий мир? Вломиться и изуродовать живые создания? Насколько надо пасть в своей душе, чтобы забраться тайком ради подлого вредительства, ради удара по самому ценному? Он ведь знал, точно знал, что для нее здесь нет ничего милее…
И что же, на этом победа останется за ним? Изуродовал клумбы и уничтожил ее саму? Ну уж нет. Не из того теста она была слеплена, чтобы так легко и быстро сдаться в угоду жалкому мерзавцу. Ясна вытерла ладонями лицо и резко поднялась. Отложила травник с письмом на уцелевший рабочий стол и в один миг надела свой садовый передник. Засучила рукава, обнажив бледную кожу, и принялась исцелять руины.
Пальцы дрожали, но более не от страха, а от нахлынувшей решительности, смелости. Она находила среди хлама растения с уцелевшими корнями и шустро прикапывала их обратно в землю. Какие-то надломленные стебли она обрезала секатором и вогрузила в кадку с водой. Что-то уверенно и резко скидывала в общую кучу для компоста. «Не всех спасу, так хоть перегной на пользу пойдет… Ты хотел меня уничтожить. Но я тебя переиграю».
Она чувствовала на себе взгляд Мирона. Он не уходил. Молча, с немыслимой для его громоздкой фигуры осторожностью, он начал убирать крупные обломки стеллажа, оттаскивать в сторону тяжелые, разбитые горшки. Он не говорил ни слова, не пытался утешить или пожалеть. Ничего не сказал и о Гордее. Он просто был там. И делал то, что мог.
Ясна, стиснув зубы, бралась за новые и новые задачки, чтобы забыться, чтобы спрятать бушевавший внутри вихрь. Она помнила – Мирон учует эмоции. Загнать подальше всю боль и гнев, испепеляющую изнутри, казалось невозможным. Сквозь весь этот хаос в голове пробивались строчки из письма отца, накладываясь на вид уничтоженных цветов, создавая невыносимый гнет. Она пыталась вспомнить что-то хорошее – как неделю назад забиралась на стул, чтобы закрыть верхнее окошко, а когда поднялась, то совсем забылась, ведь перед ней открылся такой смешной и нелепый вид на двух спящих на крыльце котов. Словно те пушистые морды и не в курсе, что позарились на избушку зверька чуть крупнее их самих. Но стоило ей вглядеться в очередной сломанный стебель, как внутри всё вновь трескалось на осколки и гадко холодело.
– Думаю, что дальше пользы от меня здесь будет мало, – низкий голос Мирона наполнил оранжерею. – Тяжёлое не трожь, с этим справятся другие. Я пойду в мастерскую, если тебе нужна будет компания или мелкое кропотливое дельце, чтобы отвлечься, приходи. А, да… Составь мне новый список, если надо что-то докупить, починить в твоей обители.
Ясна кратко кивнула ему в ответ, и тот развернулся, чтобы уйти, но в последний миг задел рабочий стол. Травник рухнул прямиком на землю, теряя за собой страницы, засушенные стебли и сложенный лист письма. В это же мгновение Ясна опустилась к земле, чтобы собрать воедино свою главную драгоценность.
– Прости, я не… – он замер, понимая, что его когти только порвут хрупкую бумагу, – не хотел навредить твоей книжке. Это что, схема клумб? И… Погоди, вот это паучья лилия, а здесь… Это же наша жимолость каприфоль для беседки, да?
– Ничего страшного, – сухо ответила Ясна на извинения, сгорая при этом от отчаяния и раздражения. – Да, здесь… ботанические заметки. Мой травник.
– Вижу, да… Мне жаль, что я так… Что ж, кажется, мне и правда пора идти, пока я не загубил еще что-то ценное.
Она так и осталась сидеть на корточках среди выпавших заметок и комьев земли, когда тяжелая обновленная дверь оранжереи закрылась за Мироном. Внезапно нахлынувшая тишина оказалась непосильной. Внутри не осталось ничего – ни злости на Гордея, ни раздражения на неуклюжесть хозяина замка, ни даже волнения от просьбы отцовского письма. Одна лишь густая, всепоглощающая усталость тяжелым грузом висела на ней, как промокший плащ.
«Беда не приходит одна». Эта простая, избитая истина вдруг обрела вес и плоть, придавив Ясну к холодному кафелю. Она медленно окинула взглядом свое разоренное царство. Самый важный, самый срочный
