Червонец - Дария Каравацкая
Прислуга незаметно, словно тени, расставила на столе яичницу со шкварками, пряный хлеб и тарелку со свежими овощами прямиком из оранжереи – хрустящей редиской, нежными листьями салата и первыми маленькими огурчиками. Вместо того чтобы есть, Мирон принялся ритмично постукивать толстыми когтями по дубовому столу. Тук-тук-тук. Нервный, беспокойный такт.
Ясна старалась завтракать молча, чувствуя, как напряжение и тревога сжимают ей горло. Она отчетливо воспроизводила в памяти тот ночной грохот. Помнила его слишком хорошо. И даже пыталась высмотреть в этой черной фигуре отпечатки вчерашнего происшествия, но безрезультатно.
– Мне, конечно, льстит такое внимание, – наконец нарушил молчание он. – Но если ты будешь смотреть так и дальше, рискуешь прожечь взглядом дыру… А мне этот кафтан еще дорог.
Ясна покраснела и опустила глаза, уставившись в свою тарелку.
– Что случилось прошлой ночью? – тихо спросила она, рассматривая цветные каемки на своем блюде. – С вами… всё в порядке?
Стук когтей прекратился. Он замер.
– В порядке, – ответил Мирон отрывисто, несвойственно резко. Затем, будто спохватившись, добавил чуть мягче: – Одна из… ночных работ в мастерской оказалась куда более шумной, чем предполагалось.
Он взял свою чашку, с трудом удерживая ее в когтистых пальцах, и сделал глоток. Затем ткнул своей большой вилкой в редиску.
– А это даже… Неплохо. Хрустит. Крупная и сочная, не сравнить с той тепличной пылью, что из города привозят.
Ясна кивнула, понимая, что тема ночного грохота закрыта. Они доели молча. Когда она отодвинула свою пустую тарелку, Мирон поднялся и направился к выходу.
– Почему… почему вы сегодня со мной завтракали? – осмелилась она спросить, все еще сидя.
Он на мгновение задержался, его могучие плечи напряглись.
– Я работал допоздна. Устал… Нужно было подкрепиться, прежде чем возвращаться к делам. – Он пожал плечами, и этот человеческий жест так странно смотрелся на его звериной фигуре. – А разве хозяин темницы не может составить компании своей гостье за трапезой?
Он сказал это беззлобно, почти шутя, но слово «темница» повисло в воздухе уж больно неприятно.
– А что вы делаете там, в мастерской? – спросила Ясна, даже не надеясь на ответ.
Мирон остановился у выхода из зала и медленно повернул к ней голову. Его уши, чуткие и подвижные, настороженно дернулись.
– Хм, ем маленьких детей, – сказал он с легкой усмешкой.
– Я вам не верю. Слишком простая и банальная версия.
– Так что же, тебе… и правда интересно? – В его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с какой-то опаской.
Она лишь скромно кивнула.
– Тогда пойдем, – произнес он и вышел в коридор, не проверяя, идет ли она следом.
Ясна направилась за ним, а в груди тревожной пташкой забилось сердце. «Может, зря?.. Может, зря я так быстро поверила? Смело иду прямиком в его логово, а он ведь ничего мне не рассказывает. Ни о ночных кошмарах, ни о себе, ни об этом месте. Может, всё это тонкая уловка, чтобы усыпить бдительность и сотворить нечто необратимое со мной… со своей пленницей?» Ноги легко, словно не касаясь каменных плит, несли ее вперед, а разум отчаянно вопил о страхе, о полном отсутствии надежности в этих зыбких приключениях. Но было поздно. Слишком много вопросов накопилось внутри. И ключ хоть к каким-то тайнам был так близко! Что ей страх и неизвестность? Да она ест тревогу на ужин! А вот секреты и ответы…
Он привел ее к той самой железной кованной двери в глубине западного коридора. Ясна невольно замедлила шаг, сердце в груди замерло. Запретная территория. Нерушимое правило, уговор. Но Мирон уже достал из щели между дубовых панелей длинный старинный ключ.
– Мне точно туда можно? – голос Ясны прозвучал сипло. – Если я верно помню, вход был строго воспрещен.
– Правило переживет, если мы его немного перепишем, – он вставил ключ в замочную скважину. Глухой щелчок отозвался эхом в пустом коридоре. – В данном случае зависит от тебя и твоего желания. Боишься?
Он произнес это без насмешки, скорее с вызовом. Ясна молча кивнула, затем, одернув себя, покачала головой. Страх был, да. Но любопытство и странное, окрепшее за эти месяцы внутреннее доверие перевешивали. Он никогда еще не причинял ей зла.
– Иду, – сказала она тихо, крепко сжимая пальцы в кулаки.
Дверь отворилась беззвучно, впустив их в тайное логово.
Мирон вошел первым, освещая каменные стены небольшого тоннеля огнем канделябра. Ясну сразу поразил местный воздух. Он был не холодным и сырым, как в некоторых коридорах, не теплым и влажным, каким он был в оранжерее. Здесь воздух был сухим, прохладным и наполненным странными ароматами: горького металла, старого смолистого дерева и едва уловимой, приторно-сладкой пыльцы. Под всем этим плотным шлейфом прозвучал так ритмично тот самый гул, что она слышала когда-то: низкий, мерный, живой. Казалось, каждой частичкой нутра Ясна проживала ритм вместе с механизмом. Вдох-выдох, тук-тук, вдох-выдох, тук-тук. Вот оно – дыхание замка.
Мастерская оказалась просторным помещением с низким сводчатым потолком. Царивший здесь хаос был обманчив. На широком столе, заставленном причудливыми детальками, среди разбросанных чертежей и пергаментов ощущался свой педантичный порядок. Деревянные и латунные шестеренки, похожие на затейливые украшения, лежали аккуратными стопками в берестовых коробах. Рядом сверкали хитроумные тиски, миниатюрные молоточки, напильники, стамески и внушительных размеров рубанок. На полках, поднимавшихся до самого потолка, стояли ряды склянок и пузырьков с жидкостями всех оттенков – от прозрачно-золотистого до густого багрового, преломляющегося перламутром на свету. Это была настоящая лаборатория алхимика, сплетенная воедино с мастерской инженера. И это совмещение завораживало своей мудреностью и размахом мысли.
Мирон прошел к дышащему механизму у стены, снял с него закопченный медный ковш и разлил содержимое по двум простым глиняным кружкам.
– Чай? – Он поставил одну из них на край стола рядом с Ясной. – С чабрецом. И чем-то там еще… Ты уловишь, я точно не вспомню.
Пахло ромашкой и немного терпкой рябиной. Ясна не тронула кружку, побаиваясь оказаться чересчур доверчивой в настолько замкнутых условиях. Она стояла молча, завороженная открывшимся зрелищем. Ее взгляд скользил по причудливым механизмам, останавливался на записях с чудаковатыми расчетами на полях. Это явно не был беспорядок. Здесь соблюдалась сложная, многослойная система, понятная лишь ее создателю.
Ясна невзначай наткнулась на раскрытый фолиант, лежавший на самом видном месте рабочего стола. Пергаментная страница была испещрена схемами человеческого тела, но не цельного, а словно рассеченного на мелкие дробные части, как мозаика или паутина… Кожа на гравюрах напоминала потрескавшуюся, безжизненную глину, покрытую ужасными шрамами.
Дыхание перехватило. По спине пробежал ледяной холод. «Кажется, я еще та наивная дура…
