Червонец - Дария Каравацкая
– Спасибо, кстати, – вдруг сказал он, и голос его прозвучал тише. – За то, что сказала ему… То, что сказала.
Ясна вспомнила свои слова: «Он в десять раз человечнее тебя». Ей стало жарко от стыда и смущения.
– Я… Я просто…
– Обычно я защищаю кого-то от себя, не наоборот, – перебил он её, и в его тоне послышалась та самая, редкая, неуклюжая уязвимость.
Он попытался шутить. Получилось горько. Ясна не выдержала и нервно ухмыльнулась. Улыбка перешла в лёгкий смешок, а потом и вовсе сорвалась в слёзы облегчения. Всё напряжение последних часов вышло наружу.
Он молчал, но не уходил.
Когда она утихла, он вновь заговорил, мягко, почти нерешительно.
– Ясна?
– Да?
– Ты зовешь меня «чудовище» и «хозяин замка». Что, в общем-то, справедливо. Но… если захочешь, можешь звать меня Мирон. Меня так зовут… Звали.
Она замерла. Имя. Оно было таким обычным, простое человеческое имя. И само наличие такого простого имени разбивало образ бездушного монстра на тысячи осколков, а на его месте возникал кто-то одинокий и бесконечно вымотанный.
– Хорошо, – ответила она. – Доброй ночи. Мирон.
За дверью наступила тишина. Затем послышался лёгкий скрежет – он, должно быть, встал с пола и отошел от светлицы.
– Спи спокойно.
Его шаги тихо исчезли в коридоре. Ясна осталась стоять у двери, слушая, как бьётся её собственное сердце. Страх отступил, оставив после себя странное, щемящее чувство от запоздалого знакомства. Такая мелочь. Всего лишь имя! Личная история, которую так уверенно рассказывают при встрече совершенно чужие друг другу люди. Да так смело и бойко, словно это не было самым первым словом каждой любящей матери, пустившей в свет свое дитя. Но сейчас это «всего лишь имя» совершенно точно казалось чем-то большим, что ломало стены и крушило правила игры.
В конце дня она еще долго ворочалась в постели, покамест тяжёлый, нервный сон не сморил её. Спалось вначале крепко, сладко, ровно до той поры, пока резкий звук не разбудил ее.
Не скрип половиц, не птичий крик за окном. Это был жуткий стон. Полный такой боли, что у неё внутри всё сжалось. А затем – глухой, тяжёлый удар. Будто нечто громоздкое бессильно рухнуло на пол. Звук шёл со стороны восточного крыла, где была та самая тёмная, исцарапанная когтями дверь.
А следом – ничего. Абсолютная пустая тишина.
Ясна замерла, вслушиваясь. Все мысли о нападении Гордея, о животном страхе и даже о благодарности разом улетучились, сменившись новыми, острыми и жгучими вопросами. «Что с ним случилось? Это последствия ярости или, быть может, он ранен, болен? Что же с ним сейчас творится и почему вообще Мирон однажды стал… Чудовищем?»
Глава 8. Три вопроса
Когда ты принимаешь свои раны как часть своей истории, они перестают быть твоими цепями
Виктор Франкл
Июнь
Однажды бойкая зелёная макушка с непоколебимым упрямством прорвалась сквозь каменистую почву. Нежные, почти прозрачные стебли настолько рьяно жаждали прожить эту жизнь, что совершенно ничего не могло остановить их. Они не думали, что им делать, не взвешивали все «за» и «против», лишь напролом взломали плотный слой грунта, совершенно не раздумывая, а что ждёт их там, наверху. Солнце? Тень? Бархатные комплименты ярким бутонам или полное равнодушие престарелой бабочки? Они просто росли, бойко шли наверх, растягивая свои скрюченные листочки, потому что знали – иного пути у них нет. Так же, как и у неё.
Ясна проводила пальцем по шелковистому листку мелиссы, нащупывая подушечкой едва заметные прожилки-дорожки. Оранжерея к началу лета превратилась в пёстрое царство самых чудесных растений. Каждый цветок был живым воплощением всего вложенного времени. И, возможно, личным ответом на немой вопрос: «Зачем я здесь?».
Иногда краем глаза она замечала в окнах замка огромную черную тень. Он наблюдал издалека, не вторгаясь, не нарушая хрупкую гармонию стеклянного мира. И каждый раз, увидев отблеск сияющих янтарных глаз, Ясна ловила себя на странной мысли: «Мирон». Всего лишь имя, такое мог бы носить даже деревенский парень. Но оно, как веретено, стало крепким стержнем, на который наматывались новые, сложные чувства к этому созданию, привязывая ее душу к чему-то важному и скрытому. Это имя сдвигало грань между чудовищем и… кем-то, у кого было свое мрачное прошлое.
Она все чаще ловила себя на том, что перестала вздрагивать от каждого его шага. Ее тело научилось контролировать свое дыхание и не метаться к бегству, когда образ с мощными витыми рогами и когтями попадал в поле зрения. Взгляд Ясны все чаще цеплялся за новые, прежде незаметные детали: после ироничных шуток у него дергались кончики ушей, в то время как у человека на этом моменте обычно вскидываются брови; а когда он пытался скрыть ухмылку, выходила совершенно нелепая гримаса. Даже сделать глоток чая из посуды классического размера ему было проблематично, ведь его неуклюжие длинные пальцы не могли ловко справиться с такой хрупкой вещицей. Ясна училась видеть в этом создании душу, напрочь отказываясь верить, что он родился в таком обличье. Но что способно так исказить человека? Она искала ответы в занавешенных зеркалах, в глубоких царапинах на дверных косяках, в разбросанных по библиотеке алхимических фолиантах. Но находила лишь обрывки, намеки, которые, как растерянная фреска, не складывались в целостную картину.
И мысль о бегстве приходила на ум всё реже, растворяясь в тихом ритме дней. Ссылаться теперь лишь на долг отца и жалость к семье было бы ложью, в особенности в стенах библиотеки или оранжереи. Но как-то ночью она вновь услышала сдавленный стон, а следом очередной оглушительный грохот, от которого задрожали стекла в светлице. Совсем как в тот день нападения Гордея. От такого гула шел мороз по коже, колючий и неприятный.
На следующее утро он впервые пришел на завтрак.
Ясна уже сидела за столом, когда тяжелые шаги, отдающиеся гулким эхом в пустом зале, вынудили ее поднять голову. Он шел, слегка сгорбившись, и в его движениях читалась усталость, несвойственная этой могучей фигуре. Сияющие глаза прищурились от утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие оконные гардины.
– Не ожидала компании? – его голос был ниже и хриплее обычного. Мирон опустился в свое кресло на противоположном конце стола, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Доброе утро.
Ясна лишь покачала головой, не в силах отвести взгляд. Он был здесь, слишком близко, да еще во время трапезы. Не в сумерках ужина,
