Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда - Антонина Штир

Сидел царь Феодор до полуночи, по царице своей убиваючись, токмо опосля уснул, сном тревожным забывшись. И не знал того, что Несмеянушка упорхнула, как птичка из гнёздышка.

* * *

До света встала царевна, с Малашкой попрощалася да и вышла на широкий двор, по ступенькам сошла с крыльца высокого. Не успела пройтись по улице, глядь — боярин Димитрий идёт. Он за руку хвать её нежную — ты куда, мол, спешишь, Несмеянушка? Царевна руку выдернула, брови нахмурила соболиные.

— Не тебе меня, Димитрий, останавливать, не жених ты мне и не батюшка. Коли хочешь со мной отправиться, защитить меня, красну девицу, так милости просим, Митюнюшка. А не хочешь — уйди-ка в сторону, по своей пойду дороженьке.

Растерялся Димитрий, задумался, а царевна только фыркнула да мимо прошла. Вот и вся любовь добрых молодцев: защити, спаси, а они — в кусты бегут.

Скоро сказывается, да не скоро дело делается. Царство тридевятое широкое, идёшь-идёшь — конца-края нет. До ночи шла Несмеяна, хлеб пшеничный съела, а до границы далёконько. Присела на травку-муравку отдохнуть, ноги усталые вытянула.

— Вот бы сейчас рукой махнуть — да сразу в лесу чудо-юдовом оказаться.

Токмо сказала, глядь — колодец перед ней. На воде расписной ковш дрожит, к себе манит.

Хвать Несмеяна за ковшик — ан не даётся, по воде плывёт да смеётся.

— Здесь не пьют, не умываются, здесь желания сбываются. Ты в колодец погляди, Пожелай и отойди.

Покачала царевна головой недоверчиво, а всё ж сделала, как ковш велел. И токмо отговорила — налетел вихрь, подхватил Несмеяну да унёс с собой. Испугаться не успела царевна, как на опушке лесной очутилася. Лес дремучий пред ней, лес тёмный, и куда идти — неведомо, ни дороженьки, ни тропиночки.

Идёт Несмеяна, сквозь кусты колючие продирается, ветви длинные ей волосы дерут, а корни под ноги лезут. А тем временем ночь подступает, а деревья будто смыкаются, ни просвета нет, ни окошечка.

Поёжилась Несмеяна, ножик из узелка вытащила: нападёт ли зверь аль разбойник лихой — просто так царевна не дастся им.

— Защити, спаси, не оставь меня. — Несмеяна перекрестилася, чтобы страх отогнать подалее.

Вдруг почудился Несмеяне огонёк вдали, за деревьями. Отвела она ветки в сторону, видит тропку еле заметную. Огонёк летит да за собой зовёт, ровно знает, где есть пристанище.

Попетляла тропинка меж деревьями да и вывела на поляну. А на той поляне терем стоит: на окне ставни узорчатые, на крыльце перильца резные, а на крыше три головы торчат змеиные, чешуёю горят изумрудною.

— Вот ведь диво! — Несмеяна молвила. — Кто ж живёт посреди леса в тереме, под змеюками подколодными?

Не ответили ей, не выбежали, гостью не встретили. Подумала-подумала Несмеяна и в двери дубовые торкнулась. Хвать, они растворились, чуть скрипнувши!

— Покажись, хозяин терема, — позвала царевна. — Аль не слышишь ты гостью позднюю и не разумеешь, что встретить надобно?

Вдруг раздался стук-перестук, задрожала в доме лестница, и спустился стар старичок, сморщенный да косой-кривой. На спине у него горб большой, он беззубым ртом речь говорит, а голос-то — ровно телега по камням гремит.

— Ох и кто это ко мне пожаловал, ох и кто старого побеспокоил. Спать-храпеть не дала, красна девица, а я было уж сон смотрел.

Несмеяна на то молвила, в ножки хозяину кланялась.

— Не серчай, хозяин любезный, токмо я в лесу заблудилася, приюти меня хоть на одну ноченьку.

— И чего на ночь глядя шастают? — проворчал старик неприветливо. — И кормить-то гостей нечем мне, да и спать-положить совсем некуда.

— Благодарствую, милый дедушка, токмо не надобно мне угощения. Лишь ковш воды попрошу испить, дома-то вода как редька горька. А спать на сундук уложи меня да укрыться дай рогожею.

Усмехнулся дед, показалося, да не разглядела Несмеяна. Вверх по лестнице старик затопал, а вернулся с ковшом студёной воды. И не горькою, и не сладкою, а так, вовсе безвкусною. Ничего не сказала царевна, всё до донышка выпила и спасибо сказала дедушке.

Уложил старик царевну в горнице, как просила, укрыл рогожею. И ушёл к себе почивать опять. А Несмеяна руку под голову подложила, глаза прикрыла да и в сон провалилась. И не ведала, у кого она спит, кто хозяин терема расписного.

Глава 3

Гостья спала-почивала, а хозяин терема над нею стоял, на неё глядел да свечой светил. Долгонько он людей не видывал, долгонько гостей не слыхивал. Токмо слуги его лесные приходят в неделю три раза. Но то нечисть лесная, волшебная, а вечор явилась девица. Красавица неописанная и вдобавок неприхотливая — малому радуется, за хлеб-соль не пеняет.

Даже жалко её в лес отпускать, охота расспросить любезно, узнать, какие в мире диковинки, как живут-поживают люди добрые. Вздохнул хозяин, наклонился, прикрыл получше гостью рогожею. От того прикосновения лёгкого вскинулась красна девица, глаза открыла да вскрикнула.

— Не кричи ты, гостья моя любезная, не враг я тебе, не пужайся. Я и есть хозяин терему, а стариковский облик обманкой был.

Разозлилась девица красная, губы поджала алые да велела правду сказывать, ничего от неё не утаивать.

— Ты себя-то в зерцале видывал? Был старик, стал добрый молодец, а глаза твои лазоревые васильками глядят, лукавые.

— Ты прости уж, гостья милая, но не мог я тебе явиться такой. Не пошла бы ты ночевать ко мне, испужалась бы, в лесу сгинула. А места тут дикие, гиблые, одной бродить ночью опасливо.

— Ну уж ладно, — смягчилась девица, косой встряхнула шелковою. — Коли сам просишь прощения, так и мне обижаться не велено. Токмо обещай мне, хозяин, что не станешь боле обманывать.

Кивнул головой добрый молодец — рассказ повёл бесхитростный.

— Видала ль ты, девица, на крыше головы змеиные, страхолюдные? То не просто терема украшение, то прадеда прадед мой грозный.

Замолчал хозяин, ответа ждал, на гостю с сомнением глядючи. А она не испужалася, очи метнули молнии.

— Так, стало быть, я тебя ищу, это ты чудо-юдо страшное. Из-за тебя царство тридевятое чахнет, как росток без дождика.

— Подожди-ка ты, красна девица, что-то никак не пойму тебя. При чём царство тридевятое, почто меня вините, отшельника? Живу, никого не трогаю, токмо скучаю, тоскую всё.

Качнула головой девица, руки на груди сложила, долго смотрела на чудо-юдище. А потом как давай его бранить, словесами сыпать дерзостными.

— Скучаешь, чудо-юдо поганое? Скучаешь, нечисть лесная,