Спасти тридевятое, или Несмеяна для чуда-юда - Антонина Штир
Чудо-юдо стоит, на гостью глядит, слушает, изумляется. За что ему такое осуждение, за что такое поношение?
— Погоди-ка, гостья нежданная, расскажи всё толком, понять не могу. Не ходил я в царстве тридевятое и не знаю, что там за жители. Да и ты кто, девица красная, не знаю я и не ведаю.
— Что ж, давай, чудо-юдо, знакомиться, — вздохнула девица красная. — Зовут меня все Несмеяною, я царевна царства тридевятого. Правит им царь Феодор, мой батюшка, а матушка моя Прасковия вот ужо шестой год нас покинула. А как тебя звать-величать, чудо-юдище окаянное?
— Было, конечно, имечко, да за давностью лет забылося. А и выспросить, как зовут меня, лет сто как больше некого. Слуги же мои верные хозяином зовут меня, а путники запоздалые — чудищем поганым.
Голову набок склонила девица, ровно ложь в глазах высматривая, а потом тихо молвила, так-то ласково да с сожалением.
— Ох и плохо, поди, жить без имени. Ведь и у скотины есть имечко: у собачки, у кошки, у коровушки. Можно, я его тебе придумаю, назову тебя по своему разумению?
Очи у чуда-юда округлилися, дар речи от слов таковых пропал. Токмо кивнул он, разрешая, и застыл пред гостьей в ожидании.
Несмеяна призадумалась, имена в голове перебираючи. Но не шли имена обычные чуду-юду заморскому.
— Трудно будет сыскать тебе имечко, чтоб красивое да складное. Разве вот назвать тебя Григорием* — потому как по ночам не спится тебе? По нраву ли тебе имечко?
* Григорий — в переводе с древнегреческого означает «бодрствующий».
Чудо-юдо улыбнулся ласково и ответил царевне Несмеяне:
— Ничего я лучше не слыхивал, ой и любо мне такое имечко. Благодарствую, гостья любезная, царевна свет Несмеянушка. Говорить ещё у нас есть о чём, да ночь по свету торопится. Ты пройди, царевна, в мою горницу, ложись на перину шёлковую. А я уж сам буду здесь почивать, укроюсь твоей рогожею.
Несмеяна на то согласилася, не стала спорить с хозяином. Говорят же люди мудрые: утро вечера мудренее.
Глава 4
Лучи солнечные на подушку упали, царевну Несмеяну разбудили. На постели она потянулась, с кровати соскочила да по терему гулять пошла. Ходит, чистотой любуется, слуги дом хорошо убирают, видно. А с первого этажа запахи вкусные плывут, сами Несмеяну на кухню зовут.
На кухне стол дубовый, скатертью белоснежной покрытый, вкруг него лавки резные, в углу печь белёная стоит, жаром пышет. А возле печи Григорий ухват держит, хлебы из печи вынимает — пышные да румяные.
— Доброго утречка, хозяин славный! — Несмеяна молвит. — Ох и хорошо я ночью спала, как ни разу на перине батюшкиной не спалося.
Поставил на стол форму Григорий, повернулся, плечами широкими повёл, волосами русыми встряхнул. Несмеяна устыдилась, очи долу опустила, чтоб на чудо-юдо не глядеть. А он к столу приглашает да молока в кружку наливает.
— Доброе утро, Несмеяна. Доброе утро, царевна. Прошу, отведай молочка птичьего да хлебушка свежего с корочкой золотистой хрустящей.
Ела царевна да нахваливала, лучше батюшкиного хлеба кушанье показалося. А, поевши хлеба да молоком запивши, начала Несмеяна расспрашивать: поведай, мол, чудо-юдо свет Григорий, думы свои тайные, желания свои сердечные.
Чудо-юдо взглянул недоверчиво, а всё ж таки разговор повёл, на царевну не глядючи.
— Много тысяч лет роду нашему, старинному, змеиному. Всё-то есть у нас: и богатства, и дары разные волшебные. Одного нету, Несмеяна, — счастья простого, человеческого. Оттого я днями-ночами маюсь, оттого места найти себе не могу.
— Ну так женился бы, свет Григорий, — Несмеяна плечами пожала, — так и скучать, тосковать было б некогда, стал бы думать, как жену прокормить да детей поднять. МОлодец ты видный да ладный, любая за тебя охотой пойдёт.
— Оно, может, и так, Несмеяна, да только никто не люб мне. Ни одна сердце не тронула, ни одна в душу не врезалась.
Призадумалась Несмеяна, чудо-юдо жалеючи. Коли чудищу счастия не будет, так и царству тридевятому конец придёт. Токмо что делать, куда бежать, не знает царевна, не ведает.
— Разве сходить к Бабе яге. Много она на свете пожила, много всего повидала, авось и подскажет чего. Собирайся, свет Григорий, пойдём Бабу ягу искать.
Не хотел чудо-юдо на свет выходить, да не мог Несмеяне противиться. Да и царство безвестное за него погибает, люди незнакомые за него пропадают.
— Так и быть, царевна-душенька, пойду с тобой, куда просишь. Токмо уговор меня слушаться, одной никуда не соваться, за моей спиной хоронитися.
Обещала Несмеяна слушаться, лишь бы вышел чудо-юдо из терема, а там, глядишь, и тоска пройдёт, как скучать-тосковать будет некогда. Взяли они припасов с собой, Григорий нож за пояс воткнул, и пошли в лес, перекрестимшись.
— Сказывали мне люди добрые, живёт Баба Яга в чаще лесной, за тридцатью тремя сосенками, за частоколом из кустов с волчьей ягодой. Не всякого в дом пускает, а испытывает, — Несмеяна чуду-юду рассказывает.
Григорий на то отвечает:
— Не боишься ли, красна девица? Так не поздно ещё вернутися, коли страшно тебе, Несмеянушка.
— Не шути так, Григорий, добрый молодец. Нет у нас с тобой пути назад, от решённого не отступимся.
Усмехнулся Григорий, вперёд пошёл, искать тридцать три сосенки. Идёт, пред ним деревья расступаются, тропки из-под земли встают, колючие кусты в лес уползают. Ровно он хозяин лесной, и все-то его в лесу слушаются.
Весь день шли по лесу путники. Темнота густая опустилася, волки завыли за деревьями, тридцать три сосны показалися. А там, за деревьями старыми, за стволами в три обхвата смолистыми, избушка на курьих ножках стоит, к лесу задом, к путникам передом.
У избушки на земле птенец лежит, пищит, мамку зовёт. Не сдержалась Несмеяна, к птенчику бросилась, не пустила вперёд Григория. И как только на руки пичужку взяла, избушка заскрипела, повернулась на куриных ногах да дверь старую, гнилую отворила.
— Чуфыр-чуфыр, русским духом пахнет, за версту несёт! Это кто ко мне пожаловал, это кто меня, старуху, обрадовал?
Глядит Несмеяна — Баба Яга глаза на неё таращит. Сама горбатая да кривая, нос крючком, волосы торчком, на носу бородавка с яйцо куриное. Да не то страшно, как выглядит, а то страшно, что вытворить может.
— Ох, здравствуй, бабушка
