Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен
Я несколько раз извлекал трупы, бывал на местах убийств и аварий со смертельным исходом, поэтому вид человеческих останков не приводил меня в замешательство. Никогда не забуду, как позвонил среди ночи родителям попавшего в аварию мотоциклиста и сказал, что им нужно приехать в больницу попрощаться с сыном, потому что он не выживет. Сам я был ненамного старше, чем тот парень.
Мне потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть, что я ненамного старше некоторых из тех, с чьими близкими мне приходилось встречаться лицом к лицу по долгу службы. Я приезжал на вызовы по поводу разбушевавшихся несовершеннолетних, и открывавшие дверь родители всегда поражались тому, что стоящий перед ними человек всего лишь лет на пять старше их проблемного чада. Помимо прочего, это означало, что, пока многие из моих знакомых напивались на выходных, я арестовывал людей, перебравших с выпивкой. Некоторые из них даже садились за руль в нетрезвом виде, в то время как я рассказывал родителям, что их дети не вернутся домой, потому что стали жертвами пьяных водителей. Так что я жил немного другой жизнью.
Что касается моих родителей, то мое детство вряд ли можно назвать нормальным. Мой отец (мне очень не хочется использовать это слово, потому что вообще‑то отец – это далеко не только донор спермы) работал строителем в Калифорнии. У них с мамой была целая куча проблем. Как‑то в детстве я вернулся с улицы и увидел, что он грузит вещи в свою маленькую спортивную машину. Он сказал мне и двум моим сестрам, что съезжает, и был таков. Тогда мне было шесть или семь. Через какое‑то время он стал встречаться с женщинами и знакомить нас с ними. Кто‑то из них любил детишек, кто‑то нет. С учетом проблем между ним и мамой это значило, что я и сестры были на втором плане. Он был из тех, кто говорит: «Сейчас я за тобой заеду», – и не появляется и восемь часов спустя.
А потом было Рождество 1977 года. В последний учебный день перед праздниками мама сказала сестрам и мне, что мы увидим нашего отца и его брата, моего дядю, по телевизору. Мне было двенадцать. Их арестовали сотрудники относительно недавно созданного Управления по борьбе с наркотиками[9], Департамента юстиции штата и местной полиции по подозрению в преступном сговоре, незаконном хранении оружия и производстве и сбыте наркотиков. В наши дни мет[10] встречается достаточно часто, но в 1977 году он еще не получил широкого распространения. Ситуацию усугубляло и то, что мой дядя держал у себя дома пуму и пару оцелотов. Оказалось, что дядя устроил в своем гараже базу, которую отец даже однажды показывал мне и сестрам. Я чувствовал, что с этим что‑то не так, но в силу возраста не мог понять, что именно. Все еще помню заголовок на первой полосе в местной газете: «В ходе рейда в лаборатории захвачены пума, собаки, люди, наркотики и наличные». Один из нескольких заголовков, которые запомнились мне надолго.
В итоге дядя получил срок, который отбывал в федеральной тюрьме Ломпок. Там же сидел после Уотергейтского скандала[11] руководитель аппарата Никсона Холдеман. В тюрьме он работал на очистных сооружениях канализации. Отцу то ли не предъявили обвинений, то ли его оправдали – мы никогда не говорили на эту тему. Некоторое время назад мой двоюродный брат прислал мне газетную вырезку о том, что дядю арестовали по обширному списку обвинений, выдвинутых штатом. С учетом его связей с целым рядом преступных сообществ я полагал, что это должно закончиться серьезным сроком в одной из калифорнийских тюрем строгого режима. Совсем недавно сестра рассказала, что отцу позвонил коронер и сообщил, что дядя умер. По ее словам, отец не хотел иметь с ним ничего общего.
Мой дядя был невероятно умен. Он занимался первыми компьютерами, работал на высокооплачиваемых должностях. Наверное, ему просто стало скучно. Странно думать, что десятью годами позже я работал в тех же органах, которые арестовывали отца и дядю, и отправлял людей за решетку за примерно аналогичные преступления. Правда, ни у кого из них не было пумы. Вся эта история с отцом и дядей в итоге стала предметом особого интереса при проверках моих биографических данных и в офисе шерифа, и в армии.
Еще была мама. Похоже, она так и не оправилась после развода, и в наши дни ей, полагаю, поставили бы какой‑нибудь психиатрический диагноз. Но тогда этого не произошло. Получилось так, что мы очень часто переезжали. Сестрам это давалось тяжело, и многие вечера заканчивались их скандалами. После одного из переездов старшая сестра отправилась жить к отцу, и в разгар очередного переезда через пару лет, в 1979 году, я тоже принял решение проверить, смогу ли жить со своим папой. Тогда мой образ жизни радикально изменился. Кроме того, я оставил младшую сестру жить с мамой, что далось ей очень тяжело и о чем я до сих пор сожалею. Вместе с отцом мы построили во дворе его дома отдельно стоящее жилое помещение для нас с сестрой, и я мог делать все, что хотел: пить, приводить к себе сколько угодно гостей – и все это в 14‑летнем возрасте. К счастью, это было не мое. В тех редких случаях, когда мы встречались с отцом в первые два года моей учебы в средней школе, поладить нам не удавалось. Потом я по собственному желанию уехал в военизированную школу и возвращался только на праздники и летние каникулы. Я не жил дома с шестнадцати лет. Окончив первый курс университета и подписав армейский контракт, я пожелал отцу всего хорошего и сказал, что буду жить своей жизнью. «Вот и
