Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен
В зависимости от масштаба происшествия, реестры обнаруженных личных вещей могут достигать нескольких дюймов в толщину. Порой они бывают похожи на каталоги с одеждой или музейными экспонатами.
Возьмем, к примеру, самоподрыв террориста‑смертника на концерте Арианы Гранде в Манчестере в мае 2017 года. Взрывное устройство, начиненное поражающими элементами, унесло 22 жизни. В большинстве своем это были девочки, пришедшие вместе с мамами посмотреть на свою любимую певицу. Самой младшей из них стала восьмилетняя девочка. Половине погибших не исполнилось и двадцати. На концерт они тщательно наряжались, а потому страницы реестра с их стильными туфлями и сапогами выглядели как будто перекочевавшими из модного журнала InStyle. Дыры в их джинсах могли быть данью моде, но в большинстве случаев их проделали осколки самодельной бомбы. Кстати, получив их одежду, мы все еще находили в ней кусочки металла. А длинные вертикальные разрезы на большинстве джинсов свидетельствовали об отчаянных попытках врачей скорой помощи добраться до искалеченных конечностей.
Личные вещи погибших, которые мы собираем и регистрируем, способны существенно помогать людям встать на путь примирения с их утратами. Человеческое сознание естественным образом противится мысли о внезапной и невосполнимой потере. Оно постоянно цепляется за последнюю ниточку, какую‑то неясность, которая позволит хотя бы ненадолго отвлечься от непереносимой боли утраты. В отсутствие тела или явных свидетельств смерти человека такая смутная надежда всегда существует. Я часто встречаюсь с родственниками погибших, и обычно мне приходиться объяснять, почему поисково‑спасательная операция перешла в фазу эвакуации тел, и из‑за этого меня порой обвиняют в том, что я лишаю людей надежды. Я никогда не делаю этого, если в пользу надежды говорят факты или, скорее, их отсутствие. В таких случаях я стараюсь напоминать представителям власти о чилийских шахтерах, в течение нескольких месяцев выживавших глубоко под землей[16]. Или о знаменитой авиакатастрофе в Андах в 1972 году, когда разбился уругвайский военно‑транспортный самолет с регбистами на борту: власти тогда объявили всех погибшими, однако через семьдесят два дня после катастрофы с гор спустились двое оставшихся в живых, и в итоге были спасены шестнадцать человек. Это произошло через шестьдесят шесть дней после того, как их объявили погибшими. Но когда налицо факты вроде характера человеческих останков и разрушений или найденных личных вещей, шансы обнаружить выживших несколько недель спустя крайне невелики. Неопровержимым свидетельством утраты является идентификация тела. Это требует времени. К тому же мы не можем установить личности всех, и не потому, что не прикладываем к этому достаточных усилий, – просто это не всегда возможно в силу обстоятельств гибели, ограниченной применимости ДНК-анализа или фрагментации останков.
Так произошло с молодым человеком, который позвонил своей матери, садясь в самолет. Он работал в авиакомпании и сумел получить место на этот рейс. Поговорив с ним, мать отпросилась с работы из‑за головной боли, поехала домой и прилегла на диван. Проснувшись несколько часов спустя, она включила телевизор и узнала, что самолет, на котором летел ее сын, рухнул в Тихий океан и все, кто был на борту, погибли. К поиску и эвакуации тел приступили немедленно, но из‑за характера катастрофы многие останки были фрагментированы – для проведения анализа ДНК могли потребоваться месяцы. И до, и после получения окончательных результатов мы так и не обнаружили останков четырех человек, находившихся на борту, в том числе и сына этой женщины. Она решила, что сын мог остаться в живых. Может быть, добрался до близлежащего острова. Она попросила навести справки в Службе береговой охраны, и все имеющиеся сведения были тщательно изучены. Да, ее сын действительно летел этим рейсом, но, как порой бывает в подобных случаях, нам просто не удалось или не посчастливилось найти тела всех пропавших без вести. И ее сын все же был среди них.
Рыбаки и полицейские собрали личные вещи, которые вынесло на берег. Мы помогали идентифицировать их и возвращать родственникам. В том числе у нас оказалась и часть вещей сына этой женщины – два раскисших от воды паспорта и чемодан, судя по всему принадлежавший ему. Правда, в истории с этим чемоданом было и нечто странное: в нем лежала коробка оранжевых бигудей, вроде тех, которые в 1970‑х использовала моя мама. Я предположил, что поисковики нашли их и просто запихнули в этот чемодан, после чего забыли об этом. Я видел куда более странные вещи.
Я позвонил этой женщине и спросил, что она предпочтет – отправку вещей по почте или курьером. Она хотела, чтобы ей вручили их лично, и сделать это вызвался я.
Подъехав к ее дому, я увидел, что пикап ее сына так и стоит на подъездной дорожке. Его комната выглядела так, как будто он только что из нее вышел. Надо сказать, что это происходило, наверное, спустя год после авиакатастрофы. Да, настолько много времени это занимает.
Я спросил, можем ли мы просто оставить коробки, или она хочет, чтобы мы выложили все вещи и осмотрели вместе с ней и ее супругом. Она предпочла второй вариант. Мы попросили ее выйти из комнаты и вернуться, когда все будет разложено, затем расстелили на обеденном столе белую простыню, разложили на ней вещи ее сына и накрыли другой простыней, чтобы женщину не захлестнули чувства, когда она войдет. Увы, мне и моим коллегам хорошо знакомы подобные печальные ритуалы.
Первым, что оказалось на виду, когда мы снимали верхнюю простыню, были паспорта. Женщина взяла их, уронила голову на руки и стала раскачиваться взад‑вперед. Затем я показал ей бигуди. Заметив, что у ее сына была короткая стрижка, я сказал, что, вероятно, их положили в чемодан спасатели. Но оказалось, что больше всего женщину потрясли именно они – тогда она окончательно осознала, что сын уже не вернется. Оказалось, что они принадлежали ее матери и хранились в чемодане, который сын позаимствовал для своего путешествия. По словам женщины, он знал, насколько они важны для его бабушки, и так и не вынул их из чемодана.
– Значит, Роберт, вы хотите сказать, что мой сын уже не вернется домой? – спросила она.
– Нет, не вернется. Он погиб в авиакатастрофе. Мне очень жаль, – ответил ей я.
Вплоть до начала 1990‑х годов американские авиаперевозчики не уделяли особого внимания деталям и заботливому отношению к близким и личным вещам погибших пассажиров. Так же как и во
