Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев

– Вы виделись?

Я киваю.

– Передал ему привет?

На кой хрен ее привет ему сдался? Он даже не называет ее имени. «Твоя мать». Но еще важнее, на кой хрен ей передавать ему привет? Кто он? Что он?

Она хочет это услышать, что я передал ему привет. Хочет показать ему, что у нас все хорошо и что мы его простили. Но мы его НЕ простили. У нас все НЕ хорошо.

– Нет.

Мы молчим.

– Ничего, – говорит она, ставит руку на мой сжатый кулак и, улыбнувшись, стучит по нему пальцем. – Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

– Мам…

– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.

Сдаюсь. Разжимаю пальцы,

Обязан улыбаться,

Как в объективы папарацци.

Белые тридцать два братца.

Вот вам мой здоровый кальций.

Теплыми щупальцами она обволакивает мои пальцы. Как и все вокруг, руки мамы противоречивы. Только они могут быть грубыми и нежными одновременно.

Грубыми внешне, нежными внутри.

Грубыми от работы, нежными от любви.

– Молодец. Вы поговорили?

– Да.

– Хорошо… Это хорошо, – выдыхает она, будто я сдал экзамен. – Если не хочешь, не рассказывай. Главное, что вы…

– Он рассказал про нефтевышки. Что они закрываются. Многих увольняют. – Дверь свистит. Меня это злит. – И то… что у него есть сын. – Обдумывая наши роли по дороге домой, я решил, что ребенок скорее его сын, чем мой брат. – Он сказал, что ты все знала и не хотела, чтобы я знал…

Ты облажался, червячок. Пошел быстро в уголок! Или раздавит кулачок.

– Даня, – говорит мама. – Да-а-аня. Дыши.

Я дышу.

– Какие дать? Розовенькие?

Я мотаю головой.

– Желтенькие?

Я киваю.

Мама, продолжая держать меня одной рукой, другой достает с полки с посудой баночку с капсулами «все не очень хорошо» и рассыпает передо мной несколько штук. Она не помнит, какие мне нужны и в каких количествах. Раньше помнила, но ее лечение теперь мешает моему.

Запиваю две капсулы водой из подсунутого стакана.

– Все хорошо. Все хорошо, да?

Я падающая с неба снежинка. Я картина за стеклянной защитой в музее. Я далекая вечная холодная звезда, которой плевать на все. На черные дыры и взрывы планет.

– Все хорошо.

– Точно?

– Можешь отпустить руку.

– Да. Прости. Я ошиблась. Надо было сразу тебе сказать.

– Надо было сказать как есть. И все.

– Да. Ты прав. Какой он?

– Нормальный… – Я подбираю правильное слово для лучшей смысловой цепи. – Всем нравится. Вроде. Много улыбается. Нормальный учитель.

Твоей жизни грабитель.

Лицемерия и трусости обитель.

Костей нашей семьи дробитель.

Дверь свистит.

Окно трещит.

– Я скажу коменданту, – говорит мама. – Попрошу поменять в двери уплотнители.

– Дверь наша. Мы же сюда переехали.

– Тут все по-другому. Это же общежитие. Завтра я уточню.

– У нас т-т-туалет и душ общие. А д-дверь наша. Хоть д-дверь тут должна быть наша!

Я встаю с намерением уйти в свою комнату и закрыться. Но своей комнаты уже нет и закрываться негде. И нечем – двери тоже нет. Под столом больше нельзя – не влезу. Под покрывалом тоже – оно взрослых не защищает.

* * *

Кабинет предыдущего психолога мне нравился больше. Потолок был выше, стены шире. Стены были белые – не было шкафов с документами и скрипящих полов. Не было всякого барахла вокруг.

Предыдущий психолог тоже нравился больше – Александра Пална была красивой женщиной. Она ухаживала за собой, либо в генной игре в кости ей выпали шестерки. Мне единички. Худшее от мамы, худшее от отца. Хоть мама и говорит, что у меня его красивые глаза. И фоточки его показывала, но он совсем не казался моим отцом. Какой-то другой мужик. Просто другой – красивый, будто актер, который примерно до семидесяти будет играть молодых красавчиков.

Александра Пална умная. Обучилась в Москве и вернулась в Кинешму из-за больного отца. Они столкнулись с мамой в больнице. Мама ложилась, а Александра Пална в очередной раз забирала после выписки отца. Он собирался умереть еще три года назад, но зачем-то продолжать жить и мучиться после каждого мочеиспускания. По состоянию на сегодня отец все еще жив, а это значит, что мой взрослый, но молодой и очень красивый психолог все еще в Кинешме, и в теории, если мама одумается, мы вернемся. Вот будет обидно, если мы вернемся, а отец Александры Палны вдруг умрет. Мы к ней, а она в Москву.

Новый психолог – Наталья Аркадьевна – нравится меньше, как минимум потому, что с ней придется заново знакомиться. Для меня это всегда сложная задача. Это, как правило, предполагает, что человек ответит взаимностью и захочет стать частью моего мира. А в свой мир я бы никого не пригласил. Я хочу в мир Карины, но моего мира ей лучше не знать.

Наталья Аркадьевна знакомится со мной без моего участия. В этом проблема с такими, как я: после прочтения моего дела будет намного понятней, что за мешанину из генов и травм я собой представляю, чем если попросить рассказать о себе. И тогда не придется слушать «э-э-э», «мэ-э-э», «ну-у-у».

Мои мысли прерывает новый психолог, цокая языком в процессе внимательного прочтения бумажки In previous episodes about Danila's great life. Видимо, завороженная хитросплетениями моей судьбы, она откладывает бумажки, потирает лоб, цепляет старушечьи очки и продолжает читать.

Да ей лет семьдесят.

– Поня-а-атно, – протягивает она, нахмурившись так, что десять складок на ее лбу превращаются в тридцать, а потом смотрит на меня, пытаясь соотнести содержание папки с кожаным мешком перед ней. – Ну, давайте знакомиться, Данила. Могу я вас называть Даник?

Я разочарован тем, как бесхитростно она подошла к желанию стать частью моего мира. Молодая женщина – Александра Пална только через три встречи перешла к уменьшительно-ласкательным формам, оставаясь при этом до последнего дня на «вы» (что грустно), а эта дама, видимо, сейчас перейдет на «ты» (что еще грустнее).

– Можно к тебе обращаться на «ты»?

Киваю.

– И как ты себя сейчас чувствуешь?

Наитупейший вопрос. Особенно почему-то выбешивает это начальное «и». Что оно означает? Там есть какой-то скрытый смысл? Еще лучше сразу перейти к вопросу, толкнул я его или не толкнул. Хотел убить или не хотел.

Инспектор Корчин вообще не парился и сразу спросил, почему я захотел его убить. Мама от такого начала упала в обморок.

– Норм.

– Норм – не лучшая формулировка. Это хорошо? Или как-то не очень?

Отвожу глаза от ее давно